— Пистолеты привезет тот феррофлукто тедеско. И доктора он же привезет.
Панталеоне видимо бодрился, по-вчерашнему; но когда он сел в карету с Саниным, когда кучер защелкал бичом и лошади с места пустились вскачь, — с бывшим певцом и приятелем падуйских драгунов произошла внезапная перемена. Он смутился, даже струхнул. В нем словно что-то обрушилось, как плохо выведенная стенка.
— Однако что это мы делаем, боже мой, santissima Madonna! — воскликнул он неожиданно пискливым голосом и схватил себя за волосы. — Что я делаю, я старый дурак, сумасшедший, frenetico?
Санин удивился и засмеялся и, слегка обняв Пантелеоне за талью, напомнил ему французскую поговорку: «Le vin est — il faut le boire» (по-русски: «Взявшись за гуж, не говори, что не дюж»).
— Да, да, — отвечал старик, — эту чашу мы разопьем с вами, — а все же я безумец! Я — безумец! Все было так тихо, хорошо… и вдруг: та-та-та, тра-та-та!
— Словно tutif в оркестре, — заметил Санин с натянутой улыбкой. Но виноваты не вы.
— Я знаю, что не я! Еще бы! Все же это… необузданный такой поступок. Diavolo! Diavolо! — повторял Панталеоне, потрясая хоxлом и вздыхая.
А карета все катилась да катилась.
Утро было прелестное. Улицы Франкфурта, едва начинавшие оживляться, казались такими чистыми и уютными; окна домов блестели переливчато, как фольга; а лишь только карета выехала за заставу — сверху, с голубого, еще не яркого неба, так и посыпались голосистые раскаты жаворонков. Вдруг на повороте шоссе из-за высокого тополя показалась знакомая фигура, ступила несколько шагов и остановилась. Санин пригляделся… Боже мой! Эмиль!
— Да разве он знает что-нибудь? — обратился он к Панталеоне.