– Что ж, коли на тебя, кроме сабура, ничего действовать не могло?
– Сабур врачебной управой запрещен, – продолжал Николай, – я еще на тебя пожалуюсь. Ты уморить меня хотел – вот что! Да Господь не попустил.
– Полно вам, полно, господа… – начал было кассир.
– Отстань! – крикнул конторщик. – Он меня отравить хотел! Понимаешь ты эфто?
– Очень нужно мне… Слушай, Николай Еремеев, – заговорил Павел с отчаянием, – в последний раз тебя прошу… вынудил ты меня – невтерпеж мне становится. Оставь нас в покое, понимаешь? А то, ей-Богу, несдобровать кому-нибудь из нас, я тебе говорю.
Толстяк расходился.
– Я тебя не боюсь, – закричал он, – слышишь ли ты, молокосос! Я и с отцом твоим справился, я и ему рога сломил, – тебе пример, смотри!
– Не напоминай мне про отца, Николай Еремеев, не напоминай!
– Вона! ты что мне за уставщик?
– Говорят тебе, не напоминай!