«И я стану одним из этих нищих фермеров… в лучшем случае. Кому от этого польза? Монополисты все равно проглотят всех мелких и средних фермеров», — то и дело твердил Гильбур, споря сам с собой и все чаще повторяя, что «придется уступить силе».
— Я сделаюсь нищей, если ты захочешь, и буду прожить милостыню, сказала миссис Гильбур. — Но ты не убьешь мальчика, я тебя знаю!
На третий день Гильбур с раннего утра нетерпеливо ждал телефонного звонка. В повседневной деловой спешке он не очень задумывался над своим отношением к взрослому сыну, давно уже отделившемуся и имевшему свою семью и свой бизнес. Но теперь, когда Гильбур мог его потерять, мысль о сыне не оставляла его. «Главное — спасти сына, а там я что-нибудь придумаю, чтобы спасти самостоятельность кооператива», — решил Гильбур, хотя и понимал в глубине души, что все это только оправдание предательства, на которое его вынудили и на которое он, Вильям Гильбур, считавший себя всю жизнь честным американцем, оказался способным.
Дрэйк позвонил ровно в десять.
— Я согласен! — поспешно сказал Гильбур откашливаясь. — Вы можете выпустить моего сына… Но я буду работать у вас при одном условии…
— Рад, — прервал его Дрзйк. — Я всегда был уверен, что вы стопроцентный американец. Я позвоню в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности, чтобы прекратили ваше дело.
— Мое дело? Впервые об этом слышу, — отозвался Гильбур.
— Сегодня узнали бы… Итак, чего вы хотите?
— Я хочу, чтобы мои заместители Фишер и Стерлинг оставались по-прежнему моими заместителями.
— Люди, требовавшие расправиться со мной? Это невозможно! — сказал Дрэйк. — Вчера они заболели «негритянской болезнью». Я дам вам новых заместителей. Что вы намерены делать в ближайшие дни?