— Моим девочкам одной — восемнадцать, другой — шестнадцать, и сыну двенадцать лет, — сказал Джонсон и вдруг быстро закрыл ладонями лицо.
Франк, уже несколько раз бросавший на Бекки вопросительные взгляды, на этот раз протянул руку за письмом и телеграммами.
Джонсон молча плакал, закрыв лицо левой рукой; правой он достал платок, высморкался, а затем вытер глаза.
— Я жалею, — сказал он, — что у меня уже нет молодых сил и вряд ли я смогу отомстить так, как хотел бы. Но я не сдамся! Многие сочувствуют делу мира, но хотят остаться в стороне, предоставляя действовать другим. Так вот я — этот «другой». Я с детства был воспитан так, чтобы ставить выше всех личных мотивов чувство долга… О, как я ненавижу этих наглецов без стыда и совести!
— Может быть, удастся спасти вашу семью, — вдруг тихо сказал Франк.
— Что вы сказали? Спасти мою семью? Это сказали вы?
— Я простой шофер, — сказал Франк, — но борцы за справедливость есть везде. Мы попробуем…
— Если это шутка…
— Я не шучу такими вещами, — отозвался Франк, и его тон отнюдь не был тоном услужливого шофера.
— Бекки, вы однажды спасли меня, и если удастся спасти семью, я не знаю, что я сделаю для вас!