— От американского консула. Он поставил условием нашего освобождения из тюрьмы, чтобы мы не шли в римбу к патриотам и поскорее уехали в Америку. Обещал не передавать дело в ФБР. Мы этому не очень верим. Но надеялись по дороге домой сбежать.
Бекки услышала чирканье спички и ощутила запах табака. Томпсон закашлялся. Кашлял он мучительно, надрываясь, зажимая рот платком. Тунг стал разворачивать машину. Узкая полоска света на мгновение осветила по ту сторону шоссе двух солдат, лежавших возле станкового пулемета у куста. Томпсон замолчал, и вдруг у него вырвался невольный, как вздох, стон.
— Что с вами? — испуганно спросила Бекки, поворачиваясь всем телом.
— Слабость, — донесся еле слышный ответ. — Даже курить сил не хватает. Приступ слабости. Ведь мы и задержались, пока не оправимся от слабости. Это тоже одна из причин, почему мы не пошли на обмен. Мы очень ослабели в тюрьме. У меня до сих пор каждый день кружится голова, испарина и слабость жуткая. Еле хожу. Я остался в номере, чтобы остальные поели и мне принесли. Потом мы ждали вестей от Эрла. Мы несколько раз ходили на пристань. Пробовали организовать грузчиков. Они сами организовали забастовку, по примеру грузчиков Франции, но их заменили солдатами, а нам запретили ходить в порт. Пробовали связаться с патриотами, а связались с фашистскими молодчиками из Сарекат Ходзо и вовремя это узнали.
Бекки спохватилась. Она мысленно выругала себя за непростительную забывчивость и достала из сумочки темный флакон со стеклянной пробкой.
— Возьмите этот флакон, — сказала она, протягивая руку. — Будете принимать на кончике перочинного ножа два дня, по три раза в день, и сразу поправитесь.
— Изнурение не от лихорадки, — донесся шепот. — Просто страшная слабость.
— Берите! — приказала Бекки. — И обязательно дайте товарищам. Обязательно!
Безжизненная, потная рука вяло приняла флакон.
— Это против какой болезни?