Всю дорогу домой я витал в облаках, Гастингс говорил, а я не слыхал ни одного слова. Когда он и я вошли в мою гостиную, он вернул меня в действительности пылкими восхвалениями комфорта и роскоши моей обстановки.
— Дайте мне постоять тут минуточку и наглядеться досыта! Господи, это дворец, совсем таки дворец. И тут все, чего только может пожелать душа — вместе с веселым огнем в комнате и с ужином, который стоит наготове. Генри, это не только заставляет меня осязательно почувствовать, как вы богаты, но это заставляет меня почувствовать до мозга костей, как я беден… как я беден и как несчастен, как я разбит, поражен, уничтожен!
Чорт бы его побрал! от этих слов у меня по коже пошел мороз. Ужас привел меня в сознание и заставил ясно понять, что я стою на вулкане. Я не знал, что то были пустые грезы, т. е. я не позволял себе знать это минуту назад, но теперь … о, Боже! По уши в долгах, без единого цента в кармане, держа в своих руках счастье или гибель прелестной девушки и не видя ничего впереди кроме жалованья, которое, быть может, никогда… по всей вероятности никогда не осуществится! Ох, ох, ох! Я погиб безвозвратно! нет мне спасения!
— Генри, самые ничтожные крохи вашего ежедневного дохода могли бы…
— Ох, мой ежедневный доход! Пожалуйте сюда, вот горячая шотландская циска — развеселите свою душу. Она тут возле вас! Или нет… вы голодны; присядьте и…
— Мне не съесть и кусочка, я не чувствую голода. Я не могу есть эти дни; но я буду пить с вами до-мертва.
— Я не отстану от вас хоть бы вы выпили целую бочку! Готово? За ваше здоровье! Ну, а теперь, Ллойд, изложите-ка мне свою историю, пока я приготовляю этот напиток.
— Что же, сызнова ее излагать?
— Сызнова? Что хотите вы сказать?
— Ну я думал, что вы хотите услышать ее снова?