— Счастлив-ли Ваву-Вак-Вак-Вак-а-Вакс? Вздыхает ли великий татуированный гром по воинственным подвигам, или сердце его размягчилось в мечтах о темнокожей красавице, этой гордости лесов? Жаждетъ-Жаждет-лимогущественный Сахем испить кровь своих врагов, или же он примирился на изготовлении для бледнолицых этих ридикюлей с стеклянными бусами? Отвечай мне, гордый остаток прежнего величия, отвечай мне, почтенная руина!
Руина отвечала:
— Вот как! Меня, Дениса Хулигана, вы осмеливаетесь принимать за паршивого индейца! — Ах, вы, гнусавый, тонконогий чертов сын! Клянусь флейтистом, насвистывающим перед Моисеем, — я вас съем!
Я признал за лучшее удалиться.
Несколько шагов далее я наткнулся на целомудренную представительницу местных аборигенов: она сидела на скамейке, разложив вокруг себя изящные безделушки из стекла, раковин и т. п. В ту минуту она была занята приготовлением одного из деревянных вождей племени, который имел сильное фамильное сходство с платяной вешалкой и которому она зачем-то пробуравливала дырку в нижней части живота. Несколько минут я колебался, а затем обратился к ней с следующими словами:
— Грустит-ли душою дева лесов? Чувствуетъ-Чувствует-лисебя заброшенным улыбающийся головастик? Скорбит-ли дева о родном «костре мира» и о минувшем могуществе своих предков? Или печальная мысль ее блуждает по лесным трущобам, куда удалился на охоту ее отважный возлюбленный? Отчего дочь моя не хочет мне ответить? Или она имеет что-нибудь против чужого бледнолицего человека?
Дочь моя ответила:
— Вот так штука! Как же вы смеете обращаться со мной таким образом? Со мной, Бидди-Мелоне! Проваливайте скорей своей дорогой, а не то быть вам, сопливой каналье, в водопаде!
Я удалился и отсюда.
— Черт бы побрал этих индейцев, — раздумывал я сам с собою. — Говорят, что они вежливы, но, если заключать по их поведению со мной, то приходится думать, что эта вежливость чрезвычайно воинственного свойства.