Недели через три всё пришло в полный порядок. Рубаха была послана ещё раньше, запечённая в пироге, и всякий раз, как крыса легонько укусит Джима за ногу, он напишет что-нибудь на рукаве рубахи, покуда ещё свежи «чернила». Перья мы смастерили, надписи выдолбили на жёрнове, ножку кровати распилили надвое, а опилки съели, и от этого у нас жестоко разболелись животы. Мы уж думали, что все трое помрём, да ничего, обошлось! Я ещё не видывал таких неудобоваримых опилок. Зато, как я уже говорил, вся работа была исполнена добросовестно. Мы порядком-таки измучились, особенно Джим.
Мы съели опилки.
Старик Фелпс раза два писал на плантацию под Новым Орлеаном, чтобы наконец пришли взять беглого негра, но ответа не получал, потому что такой плантации не существовало. Он решил опубликовать о Джиме в газетах Сент-Луи и Нового Орлеана.
Когда он упомянул о газетах, меня бросило в холодный пот, я понял, что нельзя терять времени. Том согласился со мной, только, говорит, теперь вся остановка за анонимными письмами.
— Это ещё что такое? — спросил я.
— Предостережения коменданту и тюремщикам, что затевается недоброе; это делается разными способами. Постоянно кто-нибудь шпионит кругом и доносит коменданту тюремного замка. Вот когда Людовик XVI собирался улизнуть из Тюильри, об этом донесла одна служанка. Это очень хороший способ. Анонимные письма — тоже недурно. Мы употребим и то и другое средство. Обыкновенно делается так, что мать узника меняется с ним одеждой, остаётся за него в тюрьме, а он убегает в её платье. Так мы и устроим.
— Но послушай, Том, к чему же предупреждать кого-нибудь, что мы затеваем? Пусть они сами догадаются, это уж ихнее дело.
— Да, я знаю; только на этот народ нельзя положиться: они с самого начала предоставляли нам полную свободу. Они такие доверчивые и простодушные, что ничего, пожалуй, не заметят. Если мы не предупредим их, никто нам и не подумает мешать, и после всех наших трудов бегство сойдёт гладко, без всяких приключений, как по маслу. Что же в этом хорошего?
— По-моему, — возразил я, — так бы лучше.