— Ну, тетя Полли, это что-то неслыханное: дядя Силас не тронет и мухи!
— Как бы там ни было, она очень встревожена. Она говорить, что дядя Силас даже совершенно переменился, вследствие этих вечных ссор. И все соседи толкуют об этом и винят во всем его же, твоего дядю, потому что он проповедник и не пригоже ему ругаться. Салли пишет, что ему теперь тяжело и на кафедру идти, до того ему стыдно; и все охладели к нему; он вовсе не так уж популярен, как был прежде.
— Но, странно все это! Ведь он был всегда такой добрый, простой, рассеянный, не вникал ни во что… такой миленький… словом, настоящий ангел! Что же такое с ним сотворилось?
II
Нам очень посчастливилось: мы попали на винтовой пароход, который шел с севера и был зафрахтован до одной бухточки или речонки на пути к Луизиане; таким образом, мы могли спуститься по всей Верхней Миссиссипи, и потом по всей Нижней, до самой фермы в Арканзасе, не пересаживаясь на другой пароход в Сен-Льюисе; это составляло, прямым путем, без малого тысячу миль.
Довольно пустынное было это судно: пассажиров было немного и все старики; они сидели все в одиночку, вдалеке друг от друга, подремывали, не шевелились. Мы ехали четыре дня, прежде чем выбрались с верховьев реки, потому что часто садились на мель; но это не было скучно… не могло быть скучно, разумеется, только для таких мальчиков-путешественников, какими были мы.
С самого начала мы с Томом догадались, что в другой каюте, рядом с нею, был больной: прислуга носила кушанья туда этому пассажиру. Наконец, мы спросили… то есть Том спросил… кто это был там? Слуга ответил, что какой-то мужчина, но что он не казался больным.
— Однако, все же мог быть болен действительно?
— Не знаю, может быть… только кажется мне, что он напускает на себя хворь.
— Почему вы так думаете?