Присяжные были приведены к присяге, обвинитель поднялся с места и начал речь. Он наговорил таких ужасных вещей против дяди Силаса, что бедный старик застонал, а тетя Салли и Бенни залились слезами. То, что он принялся рассказывать об убийстве, поразило нас всех, до того оно не походило на заявление самого дяди Силаса. Он говорил, что представит двух очевидцев убийства, что два достоверные свидетеля видели, как подсудимый убил Юпитера, и убил предумышленно. Эти два лица видели, что Юпитер был покончен разом, от одного удара дубиной; потом на их глазах подсудимый запрятал тело в кусты; Юпитер был тогда положительно мертв. Затем, продолжал обвинитель, Силас воротился и стащил убитого в табачное поле, тоже на виду у свидетелей, а позднее, ночью, воротился и зарыл его, что тоже видел один человек.
Я думал про себя, что бедный дядя Силас лгал нам, потому что не думал о свидетелях, и ему не хотелось приводить в отчаяние тетю Салли и Бенни. Он был прав совершенно: на его месте, я солгал бы точно так же, как и всякий другой, кто хотел бы спасти от лишнего горя и позора близких своих, неповинных ни в чем. Наш защитник совсем осовел, да и Тома оно озадачило, как я заметил; впрочем, он тотчас же принял на себя спокойный вид, как ни в чем ни бывало, но я-то видел хорошо, каково у него на душе. А публика… ну, что и говорить о ее впечатлении!
Покончив свою речь новым заявлением о том, что свидетели подтвердят его показания, обвинитель уселся на место и стал спрашивать тех, кого считал нужным.
Прежде всего он вызвал кучу лиц, которые показали, что знали о смертной вражде между покойным и дядей Силасом. Они слышали не раз, как дядя Силас грозился покойному; все говорили об этом, а также и то, что покойный боялся за свою жизнь; он сам поверял двум или трем лицам, что, рано или поздно, а дядя Силас уходит его.
Том и защитник предложили несколько вопросов свидетелям, но это не помогло: те твердо стояли на своем.
Вслед за тем был вызван Лэм Биб; он подошел к решетке. Мне вспомнилось, как он и Джим Лэн шли, толкуя о том, чтобы занять у Юпитера собаку или что другое, и это напомнило мне ежевику и фонарь, а от этого мысли мои перешли на Билля и Джэка Уитерс, которые говорили о негре, укравшем мешок зерна у дяди Силаса. Это вызвало у меня в памяти тень, которая показалась вскоре вслед за тем и так напугала нас… А теперь этот самый призрак сидел среди нас, да еще, в качестве глухонемого и нездешнего, на почетном месте: ему дали стул за решеткой, где он мог сидеть спокойно, скрестив ноги, тогда как вся публика едва не задыхалась от давки. Итак, мне живо представилось все происходившее в тот день, и я невольно подумал, как все было хорошо до него и как все подернулось скорбью с тех пор!
Лэм Биб, спрошенный под присягою, показал: — В тот день, второго сентября, я шел с Джимом Лэн. Время было в закату. Мы услыхали вдруг громкий разговор, точно двое ссорились вблизи от нас, за ореховыми кустами, что ростут у плетня… Один голос говорил: «Не раз уже повторял я тебе, что убью тебя»… И мы узнали голос подсудимого… В ту же минуту видим, какая-то орясина взвилась над орешником я мигом опустилась опять; слышен был глухой удар; потом кто-то простонал раз, другой… Мы проползли тихонько туда, откуда можно было видеть… перед нами лежал мертвый Юпитер Денлап, а подсудимый стоял над ним с своей дубиной в руках… Потом он потащил труп и запрягал его в кусты, а мы осторожно выбрались прочь и ушли…
Это было нечто ужасное. Мороз пробирал всех по коже, и в зале в продолжение всего этого рассказа было так тихо, как будто она была пуста. А когда свидетель умолк, все тяжело вздохнули и взглянули друг на друга, как бы говоря: «Не страшно ли это?.. Что за ужас!»
Тут случилось нечто, поразившее меня. Во время показаний первых свидетелей, говоривших о вражде, об угрозах и о тому подобном, Том Соуэр так и кипел, стараясь уловить их на чем-нибудь. Чего он только ни делал, чтобы сбить их на перекрестном допросе, уличить во лжи, подорвать их свидетельство! Теперь же происходило совсем не то. Когда Лэм начал свой рассказ, не упоминая ни слова о том, что он разговаривал с Юпитером и просил его одолжить ему с Джимом собаку, он слушал тоже внимательно, как бы подстерегая его, и можно было ожидать, что он загоняет Лэпа на передопросе. Я так и готовился выступить тоже вперед, как свидетель, и рассказать вместе с Томом все слышанное нами тогда между этим свидетелем и Джимом. Но, посмотрев на Тома, я так и дрогнул. Он сидел, угрюмо насупясь, и был за несколько миль от нас, мне кажется! Он даже не слушал остальных слов Лэма, а когда тот покончил, он продолжал сидеть, погрузясь в ту же мрачную думу. Защитник толкнул его; он встрепенулся и только проговорил:
— Передопросите свидетеля, если находите нужным, а меня оставьте… Мне надо подумать.