— Ваша милость! Я протестую против подобного необычн…
— Садитесь! — перебил его судья, вынимая нож и кладя его перед собой на пюпитр. — Напоминаю вам об уважении к суду.
Пришлось ему послушаться. Вызвали Билля Уитерса.
Билль под присягою показал:
— Шли мы с братом Джэком по полю, принадлежащему подсудимому, вечером, около солнечного заката, в субботу, второго сентября, и видим, кто-то тащит на спине что-то тяжелое. Мы подумали, что это какой-нибудь негр украл зерно и несет, хорошенько рассмотреть сначала не могли; потом разобрали, что это человек взвалил на плечи другого, и тот висит совсем без движения, так что мы подумали, это какой-нибудь пьяный. По походке того, который нес, мы распознали пастора Силаса и решили, что это он подобрал Сама Купера, валявшегося на дороге; он всегда старался исправить Купера и теперь уносил его с опасного места…
Публика содрогнулась, представляя себе, как старый дядя Силас тащит убитого к тому месту в табачном поле, где его нашла после собака. На лицах не выражалось сострадания к подсудимому, и я слышал, как один негодяй говорил: «Каково хладнокровие! Так тащить убитого и зарыть его потом, как скотину! И это делает проповедник!»
А Том все сидел задумавшись, ни на что не обращая внимания, так что опять один только защитник принялся передопрашивать свидетеля; старался он изо всех сил, но ничего не достиг.
Вызвали потом Джэка Уитерса и он рассказал то же самое, подтверждая сказанное братом.
Пришла очередь Брэса Денлапа. Он казался очень печальным, чуть не плакал. В публике зашевелились, заволновались; все приготовились слушать, многие женщины повторяли: «Бедняжка, бедняжка…», некоторые даже вытирали себе глаза.
Спрошенный под присягою, Брэс Денлап сказал: