Он будет появляться в гостиных, заранее уязвленный, недоконченный человек: автор знаменитой комедии и знаменитого проекта.

Он полысеет, как Чаадаев, – волос на висках уже лишился. Будет клясть Петербург и гостиные. И, когда он будет говорить о Востоке, все будут переглядываться: давно слышали, и вострый какой-нибудь Мальцов похлопает его по плечу: «А помните, мол, Александр Сергеевич, мы раз чуть не уехали туда, на Восток, совсем из России…»

– А отчего вы так стремитесь к путешествию? – спросил он строго Сеньковского. – У вас ведь журналы.

– Бог с ними, журналами русскими, – ответствовал надменно Сеньковский, – в России все слишком неустойчиво, слишком молодо и уже успело между тем состариться. – Собственно, он повторял его же слова.

– Милостивый государь, – вдруг побледнел Грибоедов.

Он встал.

– Вы, кажется, забыли, что я тоже русский и трепать имя русское почитаю предосудительным.

И Сеньковский скрылся.

Он раскланялся бегло и ускользнул, уязвленный. А Грибоедов остался.

Он посмотрел на пожелтелые листки и вдруг бросил их в ящик стола. Трагедия была дурна.