Грибоедов обедал на ковре, разостланном под старым дубом. Сашка ему прислуживал.
Тифлис был его второй родиной. Восьмилетние упорные его труды были там. И на своих лицах эти люди принесли тот тифлисский воздух, на одежде ту тифлисскую пыль.
Он был им рад.
Один из них жил неподалеку от Паскевича, другой вместе с ним гулял когда-то по Тифлису, третий переписывал его проект.
– Как, друзья мои, граф поживает, так же ли все сердит?
Оказалось, нет, напротив, граф стал ужасно добр, сделал кучу ласковостей, они его любили теперь прямо как отца. Бездну добра делает, общего и частного, с тех пор как стал графом, и стал внимателен.
Слезы стояли в глазах у них.
Мало ли что бывает, мало ли о чем они с ним раньше говорили, а ведь они, чиновники, – народ добрый, собачья натура такая, они забыли прошедшее… И любят его, и графа любят. Главное, человек превосходный, нараспашку человек.
– Граф в городе?
Ах, в Петербурге и не знают, что граф уже месяц на главной квартире.