Затем – жена Ивана Федоровича: почтительный и краткий разговор, со значительными недомолвками.
Наконец еще: благодетельница, и прочая дрянь, но уж очень редко, и только в намеках, слегка.
А что она раза два задержала его руку в своей, с холодным выражением и с открытым пухлым ртом, так на это был Мальцов.
Мальцов занимал ее анекдотами о Наполеоне (по поводу «жизни Наполеоновой» Мальцов тиснул в прошлом году статейку в «Московском вестнике» и гордился ею), фарсами Соболевского и – преуспел.
У Грибоедова было легкое отвращение к родственникам. Елиза же напоминала теперь маменьку. В молодости, давно, московская кузина была хороша, но возобновлять старую комедию он не собирался ни теперь, ни позже.
Итак, Мальцов и Аделунг были благополучны.
Но Сашка начал обнаруживать тревожные черты.
Он говорил мало, отрывисто. Он изменил свое обращение с женским полом, не смотрел на горничных, и они затихали при его появлении. На другой день по приезде он предстал перед Грибоедовым в странном наряде: в его же грузинском чекмене. Именно в этом наряде он медленно прошелся по улице, и рядом, вздыхая, трепеща и вздернув на него голову, шла горничная Елизы. Оба с покупками. Грибоедов притворился, что ничего не видел. Но не забыл.
Он всегда деловито относился к пустякам.
И ночью, прокравшись на службы к Сашке, он унес его сапоги.