И генерал, оставшись с Грибоедовым наедине, вдруг взглянул на него добрым оком.
– Стар становлюсь, – сказал он. – Так ли я плясал когда-то.
Он действительно осел весь, глаза у него были старческие.
Тут только Грибоедов увидел, что генерал сильно, по его выражению, употребил.
И вдруг генерал взял его за руку и пролепетал, указывая на кого-то:
– Tenez-vous, mon cher…[49]Держитесь, мой дорогой… (фр.).
В углу залы стоял, с длинной талией, капитан Майборода.
– Я вот не люблю сего создания века, – сказал генерал и зевнул. – Это роняет, если хотите, гвардию. Ну пусть бы оставили в армии, наградили бы как-нибудь, не то зачем же в гвардию? Это шермицель.
Генерал выражался по-военному. Шермицель – это был урон, афронт, поражение.
– А в армии можно? – спросил с любопытством Грибоедов.