«Сделанное дело есть сделанное дело, свидетели же всегда излишни», – сказал Мирза-Масси.
И Мальцов дал феррашу пачку ассигнаций.
Содержали его хорошо. Ему приносили жирный плов, фрукты, конфеты, шербет. Он делал вид, что сыт до отвалу, – и в самом деле пишхедмет уносил пустые блюда. Как только закрывалась дверь за пишхедметом, принесшим обед, Мальцов пригоршнями брал плов и конфеты и, тихонько ступая, согнувшись, нес в темный угол. Там он складывал все под ковер; шербет же выливал в урыльник. Он голодал жестоко и все бегал в темный угол, все щупал руками жирные куски, но тотчас же прятал их, не прикоснувшись. Только два раза в день просил он ферраша принести ему воды похолоднее, никого не беспокоя, прямо из фонтана, ссылаясь на то, что привык к этой воде и она хорошо действует на его здоровье.
И на третий день утром в комнату к нему собрались все визири. С глубочайшим уважением, медленно кланялись они. Тут были старый дервиш, Алаяр-хан и другие. Толмач стоял, переводил. Другой толмач расположился скромно в углу, с чернилами и бумагой, и чинил перо. Мальцов, в халате, сидел. Он чувствовал боль под ложечкой, и его тошнило. Это была аудиенция, какой не бывало у Вазир-Мухтара.
– Аллах, Аллах, – сказал дервиш, – вот падишах уплатил восьмой курур, и что же? Воля Аллаха!
– Аллах, – сказал Алаяр-хан, и Мальцов впервые услышал его голос, – вот что сделали муллы и народ тегеранский, народ непокорный и дикий.
– Mon dieu, – сказал Абуль-Гассан-хан, – ah, mon dieu! Какой позор для всего Ирана! Что скажет император! Падишах, видит Бог, не хотел этого.
Они почти не смотрели на него, они сидели, покорные, тихие. Много их было.
Мальцов быстро подумал: вот оно!
Он вскочил с места, и все подняли на него головы, все смотрели и ждали.