Он повозился, покружился по комнате, нашел очки и еще раз прочел.
Перед ним лежала корректура его романа и официальная бумага о смерти А. С. Грибоедова – для напечатания в «Северной пчеле».
– И вот не понимаю, милый друг Леночка, как это так, без предупреждения… Как это возможно так делать?
Но Леночка ушла.
Тогда он смирился, сел за стол, вспотел сразу и нахлюпился, стал жалок.
Посмотрел на корректуру своего романа, который собирался отправить Грибоедову для критики, – и сдался – так, как когда-то сдавался русскому офицеру.
– Ах ты, боже мой. И почитать некому – роман выходит, – и вдруг ему стало жалко себя. Он поплакал над собой.
– Родился-то когда? Когда родился? – захлопотал он. – Батюшки! – хлопнул он себя по лысине. – Писать-то как? Не помню! Убей меня, не помню. Лет-то сколько? Ай-ай! Тридцать девять, – решил он вдруг. – Помню. Нет, не помню. И не тридцать девять, а тридцать… тридцать четыре. Как так? – И он испугался.
– Траур, – вскочил он, – траур надеть. На весь дом траур налагаю. На всю Россию надеть, – и струсил, спутался, опять сел за стол.
– Сообщить… Гречу.