Старик торопливо скрипел голым пером, и перо остановилось.
– Великий Могол. Написали? Тысяча шестьсот сорок первый год после Рождества Христова. Скобки.
Лампы грели бархатную подушечку, в комнате было ни темно, ни светло, как будто рассветало.
– Цена крови, – кивнул старику Сеньковский, и старик заморгал красными веками. – Его убил его сын, Авренг-Зеб, чтобы захватить, – и он ткнул пальцем в подушку. – И еще он убил своего брата, я не помню, как его звали, Авренг-Зеб.
Вдруг Сеньковский взял со стола длинными пальцами алмаз и посмотрел на свет. У старика задрожали губы.
– Не полагается.
Свет алмаза был белый, тени в гранях винного цвета, в самой глубине, у надписи Низам-шаха, коричневые. Сеньковский положил камень на стол. Он медленно поглаживал его пальцами. Лицо его смягчилось.
– Взвешивали? – спросил он об алмазе, как спрашивает врач о новорожденном ребенке.
– Еще не взвешивали. Будет больше двухсот пятидесяти, – старик развел руками, удивляясь.
– Четвертая надпись будет? – спросил Сеньковский строго.