— Ух, извините! Но это слово «поднятие судна»!
Он наклонился ко мне.
— Я был при этом! — проскрежетал он. — Я думал стать богатым человеком, а вместо этого они сделали из меня бога. У каждого есть свое больное место… Стать богом — это ведь не баран чихнул.
И еще некоторое время он вел беседу в том же тоне, правда, более сочном, но все еще не говоря ничего определенного. Но понемногу он вновь принялся за прерванный рассказ.
— Итак, я был при этом вместе с неким путешественником Якобсоном и первым рулевым «Океанского Пионера», Олвейзом. Он-то и заварил всю кашу.
Я и посейчас не забыл, как все мы торчали в нашей маленькой лодке, а Олвейз двумя словами натолкнул нас впервые на эту мысль. Неподражаемо умел он заставлять людей задумываться. «Сорок тысяч фунтов было на корабле, — сказал он, — и никто, за исключением меня, не знает места, где затонул «Океанский Пионер».
— Не требуется большой смекалки, чтобы догадаться о дальнейшем… Все это дело целиком Олвейз забрал в свои руки. Он заручился Сандерсами и их бригом; это были два брата, а бриг назывался «Гордость Баньи»; он купил также и водолазный костюм — второстепенного качества — с внутренним запасом воздуха, вместо насоса. Он охотно нырнул бы и сам, да ему делалось дурно. А у Стар-Рейса, в 120 милях дальше в сторону, хозяйничала настоящая подъемная команда и торжественно следовала по карте… которую Сандерс сам же и состряпал!
— Должен сказать вам, что на борту нашего брига собралась теплая компания! Пьянствовали, дурили и каждый день начинялись самыми прекрасными надеждами. Ведь все-то дело выглядело так чертовки ясно и просто, прямо-таки… как говорится, на ять! Мы часто рисовали себе, что делают те одураченные парни из настоящей подъемной команды, которые выехали раньше нас двумя днями. И хохотали мы до колик в животе! Ели мы все в каюте Сандерсов. Забавный экипаж: ни одного матроса, сплошь офицеры! Тут же находился в ожидании дела и водолазный костюм. Младший Сандерс был весельчак-парень, он-то и привязался к большой толстой голове с вылупленными глазищами. Каждый раз Сандерс потешал нас водолазным костюмом. Глазастый Джимми — так он прозвал его и часто вел с ним разговоры, спрашивал: женат ли он, как поживают м-с Глазастая и ее маленькие детки. Прямо до корчей! И каждый-то божий день мы за здоровье Глазастого Джимми пили ром, а однажды отвинтили ему один глаз и опрокинули туда стакан рому, чтобы вместо мерзкой резины он запах внутри так же весело, как ромовая бочка. Замечательные были дни, скажу вам! Бедные черти, мы и не подозревали, что ожидает нас.
Да, в то время мы не портили-таки дела чрезмерным усердием. Целый день, например, мы пробирались к месту, где затонул «Океанский Пионер», метя проскользнуть удачнее между двумя серыми обломками лавы, торчавшими почти вертикально из воды. А когда встали, наконец, на якорь, то прямо дым поднялся коромыслом, когда начали решать, кому оставаться на бриге. А вдали лежал «Океанский Пионер» в том же виде, как и затонул, с отчетливо видневшимися концами еще крепких мачт. Весь гвалт закончился тем, что в лодку сели все до одного, и в пятницу рано утром я уже облачился в водолазный костюм.
Вот тут-то и произошло самое неожиданное! И по сей день я вижу все отчетливо перед собой! Странная это была местность. У нас здесь воображают, будто в тропиках всюду плоский берег, и пальмы, и морской прибой. Но та местность, например, была совсем иной! Всюду большие, странно изогнутые утесы, там и сям свисавшие с них разные кусты, а у подножий скал зеленая тина; вода же тихая и как стекло гладкая, светлая, с особым черно-серым отливом; огромные и словно пылающие красно-коричневые водоросли неподвижно лежали на воде и всюду из нее торчали. А совсем вдали, за болотами и всевозможными грудами скал, виднелся лес. С другой стороны тоже лес, а кругом вздымался и надо всем господствовал пепельно-бурый амфитеатр, словно разорванный в середине морской бухтой.