Кэйв, взбудораженный ее появлением, бросил в ее сторону полный злобы взгляд поверх своих очков, и без долгих объяснений заявил о своем праве вести свои дела так, как ему это понравится. Начались пререкания. Оба покупателя с интересом и удивлением наблюдали бурную сцену и время от времени вступали, принимая сторону миссис Кэйв. Сам Кэйв, выведенный из себя, но упорно продолжавший повторять путанную почти невозможную версию о том, что яйцо уже было куплено утром, мучительно волновался. Он с какой-то необыкновенной настойчивостью защищал свою точку зрения. Молодой спутник священника положил конец этим затянувшимся пререканиям. Он предложил Кэйву следующее: они зайдут через несколько дней, а он за это время успеет выяснить интересующий их вопрос.
— Да, и мы настаиваем, — сказал священник, — на цене в пять фунтов.
Миссис Кэйв извинилась за своего мужа и пояснила, что он иногда «бывает немного странный», а когда оба покупателя скрылись, супруги приступили к свободному обсуждению происшедшего инцидента.
Миссис Кэйв говорила со своим мужем начистоту, без всяких обиняков. Несчастный старичок, дрожа от волнения, окончательно запутался в двух версиях своего рассказа. С одной стороны он утверждал, что у него есть другой покупатель на яйцо, а с другой стороны, старался ее уверить, что хрустальное яйцо стоит не менее десяти гиней.
— Зачем же ты спросил пять фунтов? — справилась миссис Кэйв.
— Позволь мне, пожалуйста, вести мои дела так, я нахожу нужным, — ответил Кэйв.
Падчерица и пасынок Кэйва жили вместе с ним. В тот же вечер, за ужином, снова приступили к обсуждению случившегося. Никто из них не был особо высокого мнения о способностях Кэйва, и на этот раз его поведение считалось кульминационной точкой его легкомыслия.
— Я уверен, что он и раньше уже отказывался продавать яйцо, — сказал пасынок, развинченный 18-летний грубиян.
— Но пять фунтов, — воскликнула падчерица, вечно аргументирующая 26-летняя женщина.
Ответы Кэйва были беспомощны. Он мог предоставить только слабые доводы, уверяя, что он лучше знает свое дело, чем другие. Они потащили его в лавку и заставили закрыть ее на ночь. Уши его горели, слезы озлобления застилали глаза.