О его отречении много писали в сентиментальном духе: величественный и разочарованный титан удалился от света, чтобы обрести в одиночестве мир с Господом. Но его уход вовсе не был аскетическим отшельничеством — при нем оставалось сто пятьдесят слуг; в роскошных апартаментах недоставало разве что придворной жизни, а Филипп II был послушным сыном, для которого отцовский совет являлся непреложным законом.

Карл потерял интерес к европейским делам, но у него оставались другие, близкие его сердцу желания. Прескотт[40]Уильям Хиклин Прескотт (1796—1859) — американский историк, автор фундаментальных трудов «История завоевания Мексики» и «История завоевания Перу». (Примеч. пер.) пишет:

Чуть ли не в ежедневной переписке между Кихадой и Гастелу и государственным секретарем в Вальядолиде не найдется почти ни одного письма, которое так или иначе не отражало бы аппетит императора и его болезни. Подобные сюжеты редко занимают столь важное место в сношениях с государственными службами. Наверное, секретарю трудно было сохранять серьезное лицо при чтении донесений, где политика прихотливо переплеталась с гастрономией. Курьер из Вальядолида в Лиссабон по четвергам привозил рыбу для постного пятничного стола, поскольку местная форель казалась Карлу мелковатой. Рыба занимала почетное место на императорском столе, наряду с лягушками и устрицами. Он любил вареные анчоусы и жалел, что мало привез их из Нидерландов, но всему предпочитал пироги с угрями…[41]Из приложений Прескотта к «Истории Карла V» Уильяма Робертсона. (Примеч. автора.)

Еда и лечение! Возврат к простейшему. У Карла V не было привычки к книгам, но ему читали за трапезой, как Карлу Великому. Он развлекался механическими игрушками, музыкой и проповедями, а также все еще доходившими до него государственными делами. Смерть императрицы, к которой он был очень привязан, обратила Карла к религии, принявшей у него мелочно-церемониальные формы: так, во время Великого поста он каждую пятницу до крови бичевал себя. Подобные упражнения, усугубленные подагрой, свидетельствовали о его ханжестве. Появление в Вальядолиде протестантского проповедника повергло Карла в бешенство: «Скажите от меня великому инквизитору и его Совету, чтобы все они были на своих местах, а секира разила бы корни зла, пока оно не распространилось…» При этом Карл выразил пожелание, чтобы в таком черном деле поступали без малейшего снисхождения, дабы «помилованный преступник не смог уже повторить злодеяние». В качестве примера он рекомендовал поступать как в Нидерландах, «где всех упорствовавших в своих заблуждениях сжигали заживо, а раскаявшимся отрубали головы».

Почти символической была озабоченность Карла своими похоронами, как будто он интуитивно предчувствовал смерть чего-то великого, нуждающегося в завершении и обозначении. Он не только присутствовал на всех совершавшихся в Юсте погребениях, но и велел служить заупокойные мессы по далеким и давно скончавшимся покойникам, например по своей жене. Более того, он совершил обряд собственных похорон:

Вся часовня была обтянута черным, сотни восковых свечей не могли рассеять тьму. Монахи и весь двор в глубоком трауре столпились вокруг громоздкого черного катафалка, стоявшего посреди часовни. Отслужили заупокойную мессу, и среди подвываний монахов вознесли молитвы о приятии отошедшей души в обитель блаженных. Присутствовавшие не сдерживали своих слез, представляя смерть своего повелителя или, возможно, побуждаемые к этому изъявлению слабости состраданием. Закутанный темным плащом, Карл с горящей свечой в руках стоял среди всех, как свидетель собственных похорон. Скорбная церемония завершилась тем, что он передал свечу священнику в знак предания своей души Всемогущему.

Через два месяца после этого маскарада Карл скончался, а с ним — и недолгое величие Священной Римской империи. Его держава была уже разделена между братом и сыном и продолжала борьбу за существование вплоть до эпохи Наполеона, но разве что подобно умирающему инвалиду. Однако и по сей день эта традиция отравляет политическую атмосферу.

XLIV. ВЕК ПОЛИТИЧЕСКИХ ЭКСПЕРИМЕНТОВ. ВЕЛИКАЯ МОНАРХИЯ, ПАРЛАМЕНТЫ И РЕСПУБЛИКАНИЗМ В ЕВРОПЕ

Католическая церковь была сломлена, Священная Римская империя разлагалась. История Европы с начала XVI века — это история поисков, в темноте и на ощупь, какой-то новой системы, лучше приспособленной к зарождающимся новым условиям. В Древнем мире через длительные периоды происходили смены династий и даже господствующих рас, но форма власти, основанная на монархе и храме, оставалась неизменной, как оставалась неизменной повседневная жизнь. Но в новой Европе начиная с XVI века династические перемены оказались несущественными; главное — разнообразные эксперименты над политической и социальной системами.

Как мы уже сказали, политическая история мира с XVI века состояла по преимуществу из неосознанных попыток приспособить политические методы к неким новым условиям. Все осложнялось тем, что сами условия менялись с нарастающей быстротой. Указанная адаптация почти не осознавалась, не была желанной (люди обычно не любят что-то менять) и все больше отставала от происходящих перемен. Политические и социальные институты становились все более неприспособленными, неудобными и инертными. Приходит медленное, неохотное понимание необходимости переустроить всю систему человеческих сообществ перед лицом новых нужд и новых возможностей.