— Благодарю, — сказал он сухо, поглядывая то на мистресс Галль, то на дверь.
— Так я сейчас же прикажу хорошенько их просушить, сэр, — сказала мистресс Галль и понесла платье из комнаты.
На пороге она оглянулась было на забинтованную голову и выпученные слепые очки, но незнакомец продолжал закрывать лицо салфеткой. С легким содроганием затворила она за собой дверь, и на лице ее выразилось недоумение и смущение.
— Батюшки-светы! — шептала она про себя, — ну и дела!
Она совсем тихонько пошла в кухню, до такой степени занятая своими мыслями, что даже не справлялась, что еще набедокурила Милли в ее отсутствие.
А приезжий после ее ухода все еще сидел попрежнему и прислушивался к ее удаляющимся шагам. Он вопросительно взглянул на окно и потом уже отнял от лица салфетку и продолжал прерванный завтрак. Поел немножко и опять подозрительно оглянулся на окно; поел еще чуть-чуть, встал, придерживая рукою салфетку, подошел к окну и спустил штору до белой кисеи, которой были завешены нижние стекла. Комната погрузилась в полумрак. Незнакомец, повидимому, успокоенный, вернулся к столу и завтраку.
«Бедняга. Верно, с ним был какой-нибудь несчастный случай, или операция, или еще что-нибудь, — размышляла мистресс Галль. — Задали же мне страху эти бинты, ну их совсем!»
Подложим в печь углей, она развернула козлы для платья и разложила на них пальто приезжого. «А наглазники-то! Вот ни дать, ни взять, водолазный шлем, а не то, что человечье существо!» Она развесила шарф на углу козел. «И все-то время, как есть, закрывши рот платком, и говорит-то сквозь платок! Да у него и рот-то, того гляди, изуродован; что ж, мудреного мало».
Тут мистресс Галль обернулась, как будто что-то вспомнила, и мысли ее сразу приняли совсем иной оборот.
— Господи Иисусе Христе! Неужели все еще копаешься с блинчиками, Милли?