— Конечно, конечно! — воскликнуть Кемпъ. Я только вчера вечеромъ думалъ о морскихъ личинкахъ и медузахъ.
— Теперь вы меня поняли! Вы поняли все, что я узналъ, и что было у меня на умѣ черезъ годъ послѣ моего отъѣзда изъ Лондона, — шесть лѣтъ назадъ. Но я держать языкъ за зубами. Работать мнѣ приходилось при страшно неблагопріятныхъ условіяхъ. Гоббема, мой профессоръ, быть научный шалопай, воръ чужихъ идей, и онъ постоянно за мной подглядывалъ. А вѣдь вамъ извѣстны мошенническіе нравы ученаго міра! Но я ни за что не хотѣть разглашать смою находку и дѣлиться съ нимъ ея честью. Не хотѣлъ, да и только. Я продолжалъ работать и все болѣе приближался къ обращенію формулы въ опытъ, въ дѣйствительность, не говоря никому ни слова: мнѣ хотѣлось сразу ослѣпить весь міръ своей работой и прославиться сразу. Я занялся вопросомъ о пигментахъ, чтобы пополнять нѣкоторые пробѣлы, и вдругъ, — нечаянно, совершенно случайно, — сдѣлалъ открытіе въ физіологіи…
— Да?
— Вы знаете окрашивающее кровь красное вещество; оно можетъ быть превращено въ бѣлое, безцвѣтное, не теряя ни одного изъ прочихъ своихъ свойствъ.
Кемпъ издалъ восклицаніе недовѣрчиваго изумленія.
Невидимый всталъ и зашагалъ взадъ и впередъ по маленькому кабинету.
— Вы удивляетесь, — и не мудрено. Я помню эту ночь. Было уже очень поздно; днемъ меня осаждали безмозглые, любопытные студенты, и я работалъ иногда до зари. Помню мысль эта поразила меня внезапно, явилась мнѣ вдругъ во всемъ блескѣ и всей полнотѣ. „Можно сдѣлать животное, — ткань, — прозрачной! Можно сдѣлать его невидимымъ! Все, кромѣ пигментовъ. Я могу быть не видимъ!“ сказалъ я себѣ, внезапно сообразивъ, что значило, при такомъ познаніи, быть альбиносомъ. Тутъ было что-то ошеломляющее. Я бросилъ фильтръ, надъ которымъ возился, отошелъ и сталъ смотрѣть въ огромное окно на звѣзды. „Я могу быть невидимъ“, повторилъ я. Сдѣлать такую вещь значило бы заткнуть за поясъ самоё магію. Передо мной предстало, не омраченное никакими сомнѣніями, великолѣпное видѣніе того, что могла значить для человѣка невидимость, таинственность, власть, свобода. Никакихъ отрицательныхъ сторонъ я не видѣлъ. Подумайте только! Я, убогій, бѣдствующій, загнанный профессоръ-демонстраторъ, учившій дураковъ въ провинціальномъ коллэджѣ, могъ вдругъ стать — вотъ этимъ. Я спрашиваю тебя, Кемпъ, если бы ты… Всякія, повѣрь, кинулся бы на такое открытіе. Я проработалъ еще три года, и съ вершины каждой горы затрудненій, которыя превозмогалъ, открывалась еще такая же гора. Какое неисчислимое количество подробностей! Какое постоянное раздраженіе! И постоянное шпіонство профессора, провинціальнаго профессора. „Когда же вы издадите, наконецъ, свою работу?“ спрашивалъ онъ меня безпрерывно. И эти студенты и эта нужда! Три года прожилъ я такимъ образомъ. И черезъ три года мукъ и скрытничанья убѣдился, что докончить работу мнѣ невозможно… Невозможно!..
— Какъ это? — спросилъ Кемпъ.
— Деньги!.. — сказалъ Невидимый, отошелъ къ окну и сталъ смотрѣть и него.
Вдругъ онъ обернулся.