— Прежде чѣмъ что-либо начинать, — сказалъ онъ, — мнѣ необходимо сколько-нибудь уяснить себѣ, что такое эта ваша невидимость.
Онъ сѣлъ и безпокойно оглянулся въ окно съ видомъ человѣка, которому предстоитъ, во что бы то ни стало, поддерживать разговоръ. Сомнѣнія въ реальности всего происходившаго мелькнули въ его головѣ и исчезли при видѣ Гриффина, сидѣвшаго ха завтракомъ, — этого безголоваго, безрукаго халата, вытиравшаго невидимыя губы чудесно державшейся въ воздухѣ салфеткой.
— Вещь довольно простая и вѣроятная, — сказалъ Гриффинъ, положивъ салфетку.
— Для васъ, конечно, но…
Кемпъ засмѣялся.
— Ну да, и мнѣ она, несомнѣнно, казалась на первыхъ порахъ чѣмъ-то чудеснымъ, а теперь… Господи Боже мой! Но мы свершимъ еще великія вещи! Я въ первый разъ напалъ на нее въ Чезильстоу.
— Въ Чезильстоу?
— Я отправился туда прямо изъ Лондона. Вы вѣдь знаете, что я бросилъ медицину и занялся физикой. Нѣтъ? Ну да, физикой: меня плѣнялъ свѣтъ.
— А-а!
— Оптическая непроницаемость. Весь этотъ вопросъ — цѣлая сѣть загадокъ, сквозь которую обманчиво мелькаетъ сѣть разгадокъ. А такъ какъ мнѣ было всего двадцать два года, и былъ юноша очень восторженный, я сказалъ себѣ: «Положу на это всю жизнь. Стоитъ того. Вы знаете, какими дураками мы бываемъ въ двадцать два года!