Перед нами была пчела; она медленно перебирала крылышками и двигалась со скоростью улитки, самой ленивой улитки, какую только можно себе представить.
Итак, мы подошли к скверу. Тут началось сплошное безумие. На эстраде играл оркестр, но мы услышали не музыку, а какой-то глухой хрип, похожий на приглушенное тиканье огромных часов.
Люди в сквере стояли навытяжку или, словно странные немые куклы, балансировали на одной ноге -прогуливаясь по травке. Я увидел небольшого пуделя, который подскочил кверху и теперь опускался на землю, медленно перебирая лапами.
— Смотрите, смотрите сюда! — крикнул Гибберн, и мы остановились перед каким-то франтом в белом полосатом костюме, в белых ботинках и в панаме, который подмигивал двум разодетым дамам. Подмигивание, если исследовать его подробно, так, как это делали мы, — вещь весьма непривлекательная. Оно утрачивает всю свою бойкость, и вы вдруг замечаете, что подмигивающий глаз закрывается неплотно, а из-под опущенного века проглядывает нижняя часть глазного яблока.
— Отныне,-сказал я, — если господь бог не лишит меня памяти, я никогда не буду подмигивать.
— А также и улыбаться, — подхватил Гибберн, разглядывая оскалившуюся в улыбке даму.
— Однако становится ужасно жарко! — сказал я. — Давайте пойдем тише.
— Ничего! Ничего! -крикнул Гибберн.
Мы прошли мимо лонгшезов, стоявших у дорожки. Позы тех, кто сидел в них, казались почти естественными, а вот на искаженные физиономии военных музыкантов просто больно было смотреть. Какой-то краснощекий джентльмен боролся с газетой, пытаясь сложить ее на ветру. Но эта борьба так и не была доведена до конца. Судя по многим признакам, ветер был сильный, но для нас его не существовало. Мы отошли в сторону и стали наблюдать за этой странной панорамой издали.
