— Я полагаю, — продолжал я рассуждать, — что было бы не совсем честно применять это средство во время дуэли.
— Это дело секундантов, — отвечал Джибберн.
Я все-таки продолжал сомневаться.
— И вы в самом деле считаете, что это возможная вещь? — спросил я.
— Столь же возможная, — отвечал Джибберн, глядя из окна на какой-то предмет, промчавшийся мимом, — как и автомобиль. Собственно говоря… — Он замолчал и глядел на меня улыбаясь, медленно водя по конторке зеленой склянкой. — Мне кажется, что я уж знаю этот состав… у меня появилась идея! — Нервная улыбка на его лице свидетельствовала о важности этого сообщения. Он редко говорил о своей работе до ее окончания. — Кроме того, возможно, очень возможно, что средство это будет действовать сильнее, нежели в два раза.
— Это будет великое открытие, — решился сказать я.
— Да, я думаю, что это будет великое открытие.
И все-таки мне кажется, что он сам не подозревал, какое громадное значение может иметь его открытие.
С этого дня мы несколько раз разговаривали о новом средстве. Он называл его «новым элексиром» и говорил о нем всякий раз все с большей и большей уверенностью. Иногда он горячо рассуждал о неожиданных физиологических результатах, к которым могло привести употребление нового средства, иногда же начинал тревожиться, иногда он просто смотрел на дело с практической точки зрения, и мы долго и подробно спорили о том, какую выгоду можно было извлечь из этого изобретения.
— Это хорошее дело, — говаривал Джибберн. — Это будет нечто замечательное. Я знаю, что делаю миру не малый подарок, и считаю справедливым, чтоб он мне за это заплатил. Это нисколько не умаляет науки, если все дадут на мой элексир монополию, скажем, на десять лет. С какой стаи только мясники будут пользоваться выгодами жизни!