По всей Империи обращала на себя внимание, как мы бы сказали теперь, «культура достатка». Книг было великое множество,
значительно больше, чем во времена Юлия Цезаря. Библиотеки стали предметом гордости. Состоятельные люди охотно хвалились своими библиотеками, даже если им было недосуг в заботах и трудах, которые приходят с богатством, удостоить свои книжные сокровища чего-то большего, чем беглый просмотр. Греческий язык распространялся на запад, а латынь — на восток. Если кто-то из знати, даже в самом отдаленном городке, где-нибудь в Галлии или Британии, чувствовал, что ему не хватает глубокой греческой культуры, на выручку ему спешил ученый раб, высшая степень учености которого была гарантирована работорговцем.
Совершенно невозможно говорить о латинском искусстве и латинской литературе, как об отдельном явлении. Они во многом являются продолжением более значительной и протяженной во времени греческой культуры. От греческой культуры отпочковалась латинская ветвь. Ствол существовал, прежде чем выросла эта ветвь; продолжал он расти и лишившись этой ветви.
Изначальный импульс латинского ума в литературе, еще до подражания греческим образцам, выразился в форме «сатуры» — сатиры. Сатура походила на современное варьете: грубая брань вперемешку с пантомимой и музыкой. Некое подобие бардов, «ваты», развлекали латинских поселян непритязательными, зачастую непристойными частушками, разыгрывали сатирические диалоги. Римляне знали также торжественные речитативы, погребальные песни и религиозные литании.
Сатура в письменном виде развивалась в виде сборников рассказов прозаической и стихотворной формы, и далее — как более пространные прозаические произведения. Значительная часть латинской литературы утрачена, многое в ней, вероятно, не показалось средневековым монахам-переписчикам достойным сохранения. Но ширилось копирование книг, и читателей становилось все больше, а следом шло и повсеместное распространение прозаической литературы, из которой до наших дней дошло лишь несколько фрагментов.
Римлянам времен поздней республики и начала Империи, несомненно, была хорошо знакома художественная проза. «Сатирикон» Петрония, датируемый временем Нерона,— прекрасный тому пример. Каждый, кто когда-либо писал прозу, не может не отметить той высокой техники, которая отличает это произведение. Сотни подобных книг, вероятно, продавались и переходили из рук в руки в те дни. И прежде чем сочинение, подобное «Сатирикону», стало возможным, не одно поколение авторов должно было проторить для этого дорогу.
Духу сатуры многим обязаны поэтические сатиры Горация (65—8 до н. э.) и Ювенала (ок. 60—127), развивавшиеся в другом направлении. Подобные сочинения также были хорошо знако-
мы римским читателям и во множестве представлены в их библиотеках. Начиная с III в. до н. э. и далее, греческое влияние несло с собой в качестве образца греческую комедию, и латинскую комедию можно назвать скорее латинизацией греческого прообраза, чем оригинальным жанром. Читатель, который захочет сравнить их, может обратиться к произведениям Плавта (ок. 250—184 до н. э.) и Теренция (ок. 195—159 до н. э.), римских авторов комедий.
Латинская литературная традиция в особенности замечательна своим неповторимым прозаическим стилем — выразительным и в то же время простым и ясным. В его становлении не последнюю роль сыграли сочинения Катана Цензора. Сравнивая «Записки о галльской войне» Юлия Цезаря с Фукидидом, нельзя не отметить отличающей их широты и доступности изложения.
Престиж греческой образованности классического типа был так же высок в Риме Антонина Пия, как и в Оксфорде и Кембридже викторианской Англии. Греческого ученого встречали с тем же невежественным почтением, сочетавшимся с деловитым пренебрежением.