Римские торговые склады постоянно находились в Южной Индии, две когорты были расположены в Кранганоре, на Малабарском берегу, также там был и храм Августа.
Однако Рим удовлетворялся лишь тем, что пировал, взимал дань, богател и развлекался гладиаторскими боями, не предпринимая ни малейших попыток узнать что-либо об Индии, Китае, Персии или Скифии, о Будде или Зороастре, о гуннах, неграх, обитателях Скандинавии, либо разведать секреты западных морей.
Когда мы осознали, насколько сама атмосфера в обществе не располагала к подобным поискам, становится понятным, почему Риму во времена своего процветания не удалось развить подобие физической или химической науки, то есть добиться практических знаний о природе. Еще сложнее представить, чтобы в этом мире вульгарного богатства, порабощенного знания и бюрократического правления могла дальше развиваться астрономия или философия Александрии. Большинство врачей в Риме были греками, значительное их число было рабами. Богатые римляне не понимали того, что купленный разум — это испорченный разум. И причина этого безразличия к науке не в том, что у римлян отсутствовала склонность к изучению природы; оно было обусловлено исключительно общественными и экономическими условиями.
Начиная со средних веков и до настоящего времени, Италия дала великое множество выдающихся научных умов. И одним из наиболее замечательных ученых — уроженцев Италии, был Лукреций (ок. 96—55 до н. э.), писавший вдохновенно и проницательно. Он жил во времена Мария и Юлия Цезаря.
Это был удивительный человек, из той же породы, что и Леонардо да Винчи (тоже итальянец) или Ньютон. Он написал объемистую латинскую поэму «О природе вещей», в которой с поразительной интуицией предугадал строение материи, а также раннюю историю человечества. Осборн** в своем «Древнекаменном веке» охотно цитирует длинные отрывки из Лукреция о перво-
См.: Гиббон Э. Истории упадка и крушения Римской империи.
Осборн Г. (1857—1935) — американский палеонтолог.
бытном человеке, настолько они хороши и, что интересно, вполне современны. Но это был единичный талант, зерно, которое не дало плода. Римская наука с самого начала была мертворожденной в удушающей атмосфере богатства и военной агрессии. Подлинное отношение Рима к науке олицетворяет не Лукреций, но тот римский солдат, который во время штурма Сиракуз пронзил мечом Архимеда.
И если физическая и биологическая науки поникли и увяли на каменистой почве римского процветания, политическая и социальная науки вообще не смогли зародиться. Политическая дискуссия представляла собой угрозу для императора, социальные или экономические исследования угрожали интересам богатых.
Поэтому Рим, пока катастрофа не обрушилась на него, так и не удосужился заняться проверкой своего общественного здоровья, не поинтересовался ценой, которую он платит за свой неуступчивый официоз. Как следствие, никто не осознавал, чем грозит Империи отсутствие духовного единства, способного удержать ее от развала. Никто тем более не потрудился в эти два века воспитать общие представления, которые заставили бы людей работать и сражаться за Империю,— тогда люди отстаивали бы то, что им по-настоящему дорого.