дело с чем-то совершенно иным, с социальной революцией, начавшейся и скрытой под внешней видимостью иноземного вторжения. Весь народ вандалов — мужчины, женщины и дети, которые переправились из Испании в Африку,— численно не превышал восьмидесяти тысяч человек (нам в деталях известно, сколько понадобилось кораблей для этого переселения).
В то время как вандалы все еще были в Африке, у гуннов появился великий вождь Аттила. На равнинах к востоку от Дуная расположился его стан, откуда он правил своими племенами. На какое-то время в подчинении у Аттилы оказалась огромная по размерам империя гуннских и германских племен, и его правление простиралось от Рейна до Центральной Азии.
Аттила на равных вел переговоры с китайским императором. Десять лет он помыкал Равенной и Константинополем. Гонория, внучка Феодосия II — одна из тех увлекающихся молодых дам, вокруг которых было столько шума в истории,— оказавшись в заточении из-за своего романа с одним из придворных, отправила свое кольцо Аттиле и призвала вождя гуннов стать ее мужем и освободителем. Напасть на Восточную империю убеждал Аттилу и вандал Гейзерих, которому пришлось иметь дело с союзом восточного и западного императоров. Аттила отправился походом на юг, дошел до самых стен Константинополя, полностью разрушив по пути, как пишет Гиббон, семьдесят городов, и заставил императора заключить с ним мир на крайне невыгодных для того условиях. Судя по всему, эти условия не включали освобождение Гонории и ее союз с ее избавителем.
Теперь сложно понять после стольких веков, каковы были мотивы этого. Аттила продолжал говорить о ней как о своей обрученной невесте и использовал их отношения как повод для агрессии на Империю. В последовавших затем переговорах некоему Приску выпало сопровождать константинопольское посольство в лагерь гуннского правителя. Сохранились фрагменты описания этого путешествия, которые оставил Приск; они позволяют нам взглянуть на лагерь и на то, как жил великий завоеватель.
Это посольство было необычно уже по своему составу. Возглавлял его честный дипломат Максим, который совершенно искренне взялся выполнять данное задание. В полной тайне от него и некоторое время от Приска выполнял свое настоящее поручение Вигилий, переводчик посольства. При дворе Феодосия ему приказали устроить с помощью подкупа убийство Аттилы.
Эта маленькая экспедиция выступила из Ниша. Дунай они пересекли на плоскодонных лодках, вырубленных из цельного ствола дерева. Припасы для экспедиции поступали из деревень, которые лежали у них на пути, и посланники вскоре отметили, насколько отличается обычный рацион местных жителей от привычного. Приск упоминает о меде, который им подносили вместо
вина, о просе вместо пшеницы, а также о напитках, которые обитатели этих мест варили из ячменя. По пути посланникам в знак уважения несколько раз предлагали принять временных жен.
Столица Аттилы представляла собой просторный лагерь или поселок, а не город. Только одно здание в нем было из камня — баня, построенная по образцу римской. Основная масса людей привычно устраивалась в хижинах и шатрах. Аттила и его приближенные жили в деревянных хоромах, обнесенных частоколом, вместе со своими многочисленными женами и слугами.
Повсюду на всеобщее обозрение были выставлены трофеи, захваченные в походах, но сам Аттила не отступал, как и подобало кочевнику, от простоты. Ел он из деревянных чаш и тарелок и даже не прикасался к хлебу. Он также чуждался праздности, суд вершил на открытом воздухе перед воротами своего дворца и привычно держался в седле.
Обычай собираться на празднества в пиршественном зале, присущий одинаково ариям и монголам, был все еще силен, и эти празднества, по обыкновению, сопровождались неумеренными возлияниями. Приск рассказывает, как барды пели перед Аттилой. Они «пели песни, сочиненные ими, чтобы прославить его отвагу и его победы. Глубокая тишина стояла в зале, внимание гостей было зачаровано гармонией голосов, в которых оживала память об их подвигах, чтобы сохраниться на долгие века. Воинственный блеск то и дело вспыхивал в глазах соратников предводителя гуннов, которым не терпелось принять участие в новых битвах; слезы на глазах стариков выдавали искреннее сожаление, что те более не могут разделить опасности и славу ратных дел. За этим представлением, которое можно назвать школой воинской доблести, следовал фарс, унижающий достоинство человеческой природы. Поочередно скифский и мавританский шуты вызывали громкий смех у зрителей своими уродливыми телами, смехотворным одеянием, своими кривляньями, бессмысленной болтовней и странным, невразумительным смешением латыни, готского и гуннского языков. Зал то и дело отзывался на все увиденное взрывами громогласного хохота. Посреди этого разнузданного веселья один Аттила неизменно сохранял мрачное достоинство, ни разу не выказав своих чувств» .