10
Мы уже говорили об атаке норманнов на Византийскую империю с запада, о сражении за Дураццо (1081); мы также отмечали, что в Константинополе свежи были воспоминания о русских морских набегах. Правда, Болгария была уже укрощена и приняла христианство, но не прекращалась упорная, затяжная война с печенегами, исход которой был еще далеко не ясен. И на севере, и на западе у византийского императора руки были заняты. И вот, в довершение всего, новая страшная угроза с востока. Быстрый захват турками земель, которые столь долго оставались неоспоримо византийскими, должно быть, воспринимался как предвестник крушения империи. Византийский император Михаил VII, под давлением стольких одновременных опасностей, пошел на шаг, который, вероятно, и он сам, и Рим воспринимали как исключительно значимый политически. Греческий мир повернулся лицом к своему возрождавшемуся латинскому собрату. Император Михаил VII обратился к Папе Григорию VII с призывом о помощи. Этот призыв еще более настойчиво повторил его преемник Алексей Комнин по отношению к Папе Урбану II.
Несомненно, римская верхушка посчитала, что это великолепная возможность утвердить верховенство Папы над всем христианским миром.
В нашей истории мы уже прослеживали то, как складывалось и развивалось представление о религиозном правлении христианскими странами — и через их посредство всем человечеством. Мы показали, как естественно и неизбежно, из-за сохранившейся традиции мировой империи, центром этой идеи стал Рим. Папа был единственным патриархом Запада, он был религиозным главой обширного региона, где преобладающим языком был латинский. Другие патриархи, патриархи православной церкви, говорили по-гречески, и поэтому их голос не был слышен в его владениях. Двумя словами filio que, прибавленными к Символу Веры, Рим отгородился от византийских христиан одним из тех неуловимых пунктов доктрины, в которых обычно уступки невозможны (окончательный разрыв двух церквей произошел в 1054 г.).
Жизнь Латерана качественно менялась с каждым новым обладателем престола св. Петра. Иногда папский Рим превращался в логово коррупции и моральной нечистоты, как это было в дни Иоанна XII; иногда же первенство в Риме принадлежало благородным и широко мыслящим людям. Но за каждым Папой всегда находилось собрание кардиналов, священников и великое множество высокообразованных чиновников, которые никогда, даже в худшие дни папства, не упускали из виду той величественной идеи божественного правления на земле, вселенского мира Христова, которую обрисовал св. Августин. На протяжении всего средневековья эта идея оставалась движущей и направляющей силой в Риме. Временами бывало так, что в Риме господствовали низкие нравы, и тогда в мировой политике Рим играл роль жадной, лживой и безумно коварной старухи; но эти времена сменялись периодом мужественной и мудрой рассудительности или же периодом воодушевления и смелых инициатив. Случались и промежуточные этапы, когда господствовали фанатизм и педантизм, когда все внимание уделялось точности соблюдения доктрины. Случался и моральный коллапс, когда престол в Латеране доставался сластолюбивому деспоту, готовому торговать почетом и славой, которые могла дать Церковь, ради удовольствий или показного великолепия.
В этот период, к которому мы теперь подошли, период XI в., власть в Риме какое-то время принадлежала великому государственному мужу, Гильдебранду, который занимал различные посты при разных Папах и в итоге сам стал Папой под именем Григория VII (1073—1085). Его усилиями порок, праздность и продажность были выметены из церкви, была реформирована процедура выборов Папы. Началась также масштабная борьба
с императором в жизненно важном вопросе «инвеституры», права на пожалования должности. Суть противостояния заключалась в том, кто именно — Папа или светская власть должна иметь решающий голос в назначении епископов в соответствующих владениях. Насколько важным был этот вопрос, мы сможем лучше понять, если вспомним, что во многих королевствах более четверти земель находилось в церковной собственности. До этого времени священник римской церкви имел право жениться; но теперь, чтобы еще больше отгородить его от мира и сделать более действенным орудием Церкви, для всех священников обязательным стал целибат — обет безбрачия.
Борьба за инвеституру помешала Григорию VII дать определенный ответ на первое обращение из Византии. Но он оставил после себя достойного преемника — Папу Урбана II (1088—1099). Получив послание императора Алексея, тот сразу же понял те возможности, которые открывало предложение византийского императора — собрать все силы и помыслы Европы в едином порыве. Этим он мог завершить ту войну всех против всех, которая не утихала в Европе, и найти достойный выход для неисчерпаемой энергии норманнов. От него не укрылись также перспективы, потеснив Византию и ее церковь, расширить влияние латинской церкви на Сирию, Палестину и Египет.
Послов Алексея заслушали на церковном соборе, поспешно созванном в Пьяченце. В следующем году (1095) в Клермоне Урбан собрал второй великий собор, на котором все медленно копившиеся силы Церкви были направлены на призыв к вселенской войне с мусульманами. Все войны между христианами следовало прекратить, пока иноверцы не будут изгнаны из Святой Земли, а гроб Господень не окажется снова в руках христиан.
То рвение, которое вызвал этот призыв, помогает понять, насколько велика была созидательная работа, проделанная Церковью в Западной Европе за предшествующие пять столетий. В начале VII в. мы видим Западную Европу как хаотическое смешение общественных и политических осколков, без объединяющих идей и ожиданий, как систему, которая оказалась раздроблена почти до мельчайших частиц — индивидуумов, преследующих собственные интересы. Теперь, под занавес XI столетия, повсюду перед нами общая убежденность, связующая идея, которой люди могут посвятить себя и ради которой могут вместе сотрудничать во всеобщем предприятии. И несмотря на свою значительную слабость, интеллектуальные и моральные изъяны, в этом аспекте христианская церковь оказалась вполне дееспособной. Нет сомнения, что по всему христианскому миру было много ленивых, злых и недалеких священнослужителей, но совершенно очевидно, что задачу просвещения и совместного действия могло осуществить только великое множество священников, монахов и монахинь, чья жизнь было образцом праведности. Новая большая амфиктиония, амфиктиония христианских стран появилась в мире, и создали ее тысячи подобных жизней, стремившихся не к славе, а преданному служению Церкви.