Оно уничтожило многое, что попало ему в руки. Мы преследовали его в течение двух дней. Оно было случайно выпущено без всякого желания с моей стороны предоставить ему свободу. Это было просто испытание. Работа над существом не была закончена. Оно, лишенное конечностей, извивалось на солнце, как змея. Урод обладал непомерною силою и обезумел от боли; он двигался с большою быстротою, подобно плавающей морской свинке.

В течение несколько дней пряталось чудовище в лесу, уничтожая все живое, попадавшееся ему в пути; когда же мы погнались за ним, оно уползло в северную часть, и мы разделились, чтобы окружить его. Монгомери не захотел отделиться от меня. У канака был карабин; когда же мы нашли его труп, дуло его оружия было изогнуто в виде французской буквы S и почти насквозь прогрызено зубами… Монгомери выстрелом из ружья убил чудовище… С того времени у меня явился особый взгляд относительно идеалов человечества!

Он замолчал. Я продолжал сидеть неподвижно, изучая его лицо.

— Таким образом, — продолжал доктор, — целых двадцать лет, считая в этом числе девять лет в Англии, — я работаю, и все еще есть нечто в моих работах, что раздражает меня, разрушает мои планы и вызывает на новые труды. Иногда у меня выходит лучше, в другой раз хуже, но все еще я далек от своего дела. Человеческая форма, а она дается мне в настоящее время почти легко, имею ли я дело с слабым грациозным животным, или с сильным и неуклюжим, но часто меня приводят в смущение руки и когти — болезненные придатки, которые я не осмеливаюсь обделывать слишком решительно. Однако, главные мои затруднения — в преобразованиях, которым необходимо подвергнуть мозг животных. Часто он остается совершенно первобытным с необъяснимыми пробелами в понятиях. Менее всего меня удовлетворяет, и чего я не могу достигнуть и точно решить, — это, где находится источник эмоции. Вкусы, инстинкты, стремления, вредные человечеству — странный и скрытный резервуар, которые неожиданно воспламеняется и всецело преисполняет существа гневом, ненавистью и страхом. Эти изготовленные мною существа показались вам странными и опасными при первом же наблюдении за ними, а мне с первого начала казались, вне всякого сомнения, человеческими существами. Затем, при дальнейшем наблюдения за ними, мое убеждение рассеивалось. Сначала одна зверская черта, за ней другая появлялись на свет Божий и повергали меня в уныние. Но я еще достигну цели. Каждый раз, как я погружаю живое создание в эту жгучую бездну страданий, я говорю себе: на этот раз все животное будет выжжено, и моими руками создается вполне разумное существо. К тому же, что значат десять лет? Понадобились сотни, тысячи лет, чтобы создать человека!

Он погрузился в глубокое размышление.

— Все-таки я приближаюсь к цели, я узнаю секрет; этот пума, которого я… — Он снова замолчал.

— А они снова возвращаются к своему прежнему состоянию, — произнес он. — Лишь только я оставлю их в покое, как в них обнаруживается зверь и предъявляет свои права…

Наступило новое продолжительное молчание.

— В таких случаях, — сказал я, — вы отсылаете своих чудовищ в овраг?

— Они сами идут туда, я отпускаю их при первом появлении в них зверя, и вскоре они поселятся там, внизу. Все они боятся этого дома и меня. В лощине одна пародия на человечество. Монгомери знает кое-что об этом, так как он вмешивается в их дела. Одного или двух он приучил служить нам. Он стыдится, но, мне кажется, у него особого рода страсть к некоторым из тех существ. Это его дело, и меня не касается. На меня мои жертвы производят неприятное впечатление и внушают мне отвращение. Я думаю, что они придерживаются правил, завещанных им канаком-миссионером, и ведут слабое подобие разумной жизни — бедные звери! У них есть нечто, что называется Законом, они напевают песни, в которых воссылают славу какому-то «ему». Они сами строят себе берлоги, собирают плоды, нарывают трав и даже вступают в браки. При всем этом, однако, внутри их самих не видно ничего, кроме душ зверей, загубленных зверей с их яростью и другими жизненными инстинктами, требующими удовлетворения… Тем не менее, среди всех живущих на свете это удивительно странные существа. В них есть некоторое стремление к высшему — частью из хвастовства, частью из излишнего возбуждения, частью из присущего им любопытства. Конечно, это только обезьяничанье, одна насмешка… Я питаю надежду на своего пуму. Я тщательно трудился над его головой и мозгом.