Перебила ей баба и вторую лапу. Не унимается собачонка — все лает да лает, пока, наконец, баба все лапы ей не перебила. Она тогда уж катается, а все-таки за свое — гав, гав! и прочее. Разгневалась баба и убила собачонку.
— Это тебе, — говорит, — за то, чтоб не вещала, образина проклятая!
Вошел дед в хату.
— Ну, ступай, дед, ступай-таки мою дочку наведать: может, ее и на свете уж нету.
Пошел дед. Нашел и хатку, где бабину дочку оставил; вошел — никого нету. Посмотрел на печку, а там висит торбочка, костей полная.
— Правду, видно, говорила чертова собачонка, — сказал он.
Пришел домой, показал бабе косточки. Начала баба его бранить:
— Ах ты такой-сякой, нарочно ее зверям отдал, с умыслом со свету сжил.
И не стало бедному деду с той поры покоя до самой смерти.
Эх, жили себе царь да царица, а у них на подворье криница, а в кринице — корец!