Когда, рано утром следующего дня, я, навестив предварительно солдат, хотел идти в «казу ди обща», волостной старшина сообщил мне, что резеши послали в город за деньгами своих уполномоченных, дав им доверенность на сдачу в аренду 300 десятин земли на шестилетний срок, с тем, чтобы арендатор уплатил за все время сразу требуемую сумму. Известие было приятное и, хотя проектируемая сделка не могла быть выгодна для резешей, но я утешал себя тем, что аренда все же лучше продажи, и, кроме того, вспоминал о сделанной помещиком щедрой уступке.
Придя на прежнее место, я застал там весь сход, встретивший меня хлебом-солью. Во главе собравшейся толпы поселян стояли новые лица, а вчерашние крикуны хотя и присутствовали тут же, но уже значительно присмирели.
Хлеба-соли я не принял, сказав, что теперь не до того, а что нужно приступить к делу и начать опись имущества. Резеши заявили, что они не могут собрать немедленно 10.000 руб., но что они уже послали за деньгами в город, и надеются на другой день рассчитаться с Анушем до копейки.
Спросив имена уполномоченных и узнав, где их можно найти в Кишиневе, я послал в город чиновника, которому поручил телеграфировать мне о ходе переговоров по займу, а сам, обратившись к сходу, сказал, что я подожду с описью еще один день, тем более, что нам надо кончить и другое дело – об оказанном некоторыми из них сопротивлении властям и о допущенном насилии по отношению к судебному приставу. «Вы, конечно, не можете думать, – сказал я, – что подобные действия останутся безнаказанными; пять человек из вашей среды должны быть допрошены судебным следователем, от которого будет зависеть принять по отношению к ним меру пресечения способов уклоняться от суда. Он может подвергнуть их аресту, но может ограничиться и небольшим залогом, если эти люди надежные и если можно положиться на их обещание явиться в суд по повестке». Прочтя затем имена и фамилии тех пяти лиц, которых, согласно указанию исправника и прочих свидетелей происшествия, мы решили привлечь к суду, я потребовал, чтобы они вышли из толпы и подошли ко мне. Все пятеро немедленно вышли вперед и стали заявлять протест, указывая на то, что они не более виновны, чем остальные, и что если судить, то всех, а не их одних.
Узнав, в числе так называемых зачинщиков, своих вчерашних знакомых, – и того, который доставил мне спички, и того, который бегал за стулом, я обратился к прокурору, и, полушутя, попросил его заступиться перед следователем за моих приятелей и, если можно, отпустить их после допроса на поруки.
Прокурор, с которым мы заранее сговорились, сказал, что он сейчас напишет следователю предложение приступить к следствию, и пошел в избу, а за ним полицейские чины и старшина повели обвиняемых, не оказавших при этом, равно как и прочие поселяне, никакого сопротивления.
Поговорив еще несколько минут со сходом о посторонних предметах, я сказал, что надеюсь на другой день уехать в Кишинев и что мне очень хотелось увести обратно солдат с тем расчетом, чтобы военное начальство, донося Государю Императору о вызове роты, могло добавить, что солдаты вернулись, не приняв никакого участия в действиях властей, так как резеши оказались мирными и благоразумными людьми. «Если бы мне было известно ранее, – добавил я, – что с вами так приятно иметь дело, то я не стал бы тревожить военные власти и беспокоить Государя». Резеши очень заинтересованы были тем, что происшествие в Корнештах будет доведено до сведения Императора и стали уверять меня в своих верноподданнейших чувствах. Действительно, я не раз убеждался в том, что молдаване с большим благоговением относятся к Царской власти и любят указывать на свою преданность правительству.
Таким образом и последнее обстоятельство, о котором мы до сих пор избегали говорить, – прибытие солдат – потеряло свою остроту; лед окончательно растаял, и мне оставалось только ждать получения денег.
На другой день 10.000 руб. были уплачены, обвиняемые были допрошены и отпущены следователем после взноса небольшого залога, и я возвратился в Кишиневе. Вслед за мной, приехали туда же несколько уполномоченных от схода резешей, поднесли мне вновь хлеб-соль, от которых я отказался в Корнештах, и просили не взыскивать с них, если возможно, денег за перевозку и содержание войск. Они, по-видимому, помнили о старом законе, согласно которому расходы по укрощению населения войсками возлагались на виновных.
В настоящее время такого рода расходы относятся на счет казны, о чем я и сообщил обрадованной депутации.