Лагерем стали у подножия высокой ледниковой столовой горы, наклонившейся на бок из-за неравномерного таяния. Высота ее оказалась равной 24,3 метра. Это одна из наиболее крупных гор, встреченных нами.
Яркое солнце уже основательно греет. Пользуясь этим, вывернули и вывесили на солнце спальные мешки и обувь для просушки. В палатке, благодаря нагреванию солнцем, тепло даже без примуса. Если бы полотно было окрашено в черный цвет, температура внутри, вероятно, была бы значительно выше нуля градусов.
Взобравшись на верх ледяной горы, осмотрели лежащий перед нами путь. Количество айсбергов к северу еще увеличивается. Они образуют густые скопления, между которыми остаются лишь сравнительно узкие проходы. Дорога здесь будет, видимо, очень тяжелой, судя по опыту поездки в марте по проливу Красной армии. Вероятно здесь встретится и глубокий рыхлый снег, и вода. Поверхность же самого ледника отсюда кажется более симпатичной. Она блестит на солнце, как полированная, а трещин в бинокль не заметно нигде. Решили поэтому следующий переход сделать по краю ледникового щита.
Поднявшись на другой день на его поверхность, поехали вдоль края на север. Километров пять все обстояло более или менее благополучно. Потом поперек пути стали попадаться трещины, пока еще незначительные, 10–30 см шириною, большею частью замаскированные снегом. Дальше дело пошло хуже. И количество и размеры трещин начали увеличиваться. Километра через два под передними санями снег с шумом ухнул, открыв зияющую пропасть уже метра полтора шириной. К счастью, собаки успели ее проскочить, и снежный мост обрушился под задком саней. Пошли вперед на разведку пешком, осторожно ощупывая перед собою дорогу палками. Картина оказалась неутешительной: трещин становилось больше, ширина их увеличивалась, и все они шли или поперек, или наискосок нашего пути. Очевидно ехать дальше нельзя. Придется вернуться обратно и попытаться пробраться морем.
Вернулись и стали лагерем на старом месте у подножия знакомого айсберга.
В довершение неприятностей заболел Журавлев. Оказывается, он очень подвержен снежной слепоте, и сейчас глаза у него почти ничего не видят. Конечно, ему следовало бы быть осторожным и носить в весеннее время постоянно темные очки, но делать это он очень не любит. Очки — баловство, полагает он, от них глаза еще хуже портятся и, кроме того, плохо видно и трудно из-за этого ориентироваться. Когда Журавлев возвращался с пеммиканом от Октябрьского мыса, была как раз пасмурная погода с рассеянным, наиболее вредным для глаз светом. Из-за плохой видимости он тогда ехал без очков и уже в то время повредил себе зрение. Сейчас у него началось острое воспаление — конъюнктивит. Лежит в палатке с завязанными глазами, стонет, клянет все на чем свет стоит, но лечиться не хочет принципиально, хотя лекарства есть. Приходится сидеть и ждать.
Интересно, что из нас троих не болел глазами лишь я, хотя почти никогда не носил цветных очков, которые мешали при рассматривании образцов горных пород, искажая истинные цвета. Ушаков же заболел лишь раз, и то в очень слабой степени. Вероятно, это находится в связи с остротой зрения. Я очень близорук, Ушаков немного, а Журавлев видит превосходно. Кроме того, и у Ушакова и у меня глаза темные, а у Журавлева голубые и он блондин. А подмечено, что блондины с голубыми глазами особенно подвержены снежной слепоте.
Ночью проснулся, разбуженный сильным воем ветра и хлопаньем полотна палатки. Оказывается, налетел снежный шторм. Стоим мы на тонком слое снега, не дающем надежной опоры кольям, к которым прикреплено наше жилище. Если ветер еще усилится, палатку сорвет и тогда нам ее не удержать. Унесет, и мы останемся без крова, а это, на таком ветру и морозе, дело не шуточное.