Потом в эфир неслись позывные отдельных станций — тоже безрезультатно. И снова без адреса:
— Всем, всем, всем…
И опять молчание.
«Радиоволнение» охватило нашу маленькую семью. Все напряженно ждали. Терзались сомнениями в мощности нашей станции. Гадали, где и кто впервые услышит наш голос.
Вася Ходов внутренне волновался, может быть, больше, чем каждый из нас. Но самообладание у этого юноши было поразительное, и внешне он выглядел совершенно спокойным и даже безразличным. Он подолгу просиживал, нагнувшись над столом и подперев щеку левой рукой, а правой, казалось, небрежно играл телеграфным ключом. Глядя в это время на Васю, можно было подумать, что он о чем-то замечтался, забыл о своих обязанностях и пальцами правой руки бессознательно выстукивает какой-то мотив.
В перерывах между работой, на наши вопросы — не услышали? молчат? — он отвечал спокойно и немногословно:
«Нет», «не отвечают» или «не слышат».
Но мы знали, что наш Вася волнуется. Его поза почти всегда менялась, когда он с передачи переходил на прием. Переключив рубильники, он садился на спинку стула, а ноги ставил на сиденье. Мы уже успели заметить, что в таком неудобном положении Вася часто монтировал какой-либо сложный прибор, разрабатывал новую схему или, не отрываясь, читал понравившуюся книгу. Такая поза всегда говорила о том, что наш юный товарищ чем-то взволнован, решает какую-то трудную задачу.
Взгляд радиста был сосредоточен, а руки плавно и нежно скользили по регуляторам приемника, точно Вася ощупывал эфир. Иногда руки замирали. Тогда Вася весь превращался в слух…
Слушать эфир, выловить из него нужное, поймать еле слышимую волну слабенького самодельного передатчика какого-нибудь радиолюбителя — вот что было настоящей работой Васи. Любовь к радио пробудилась у него еще в детстве. Постепенно он стал мастером своего дела. Сидя у аппарата, он больше всего любил слушать.