— Хорошо, иди!
Маша пошла и улеглась под своим огромным одеялом — километр на километр. Лежала и сердилась. Она ехала источники открывать, а вместо этого демонстрирует свои способности по хозяйству — кружки моет. Так все источники без неё откроют. И зачем только она взяла с собой этого Валерку Готовкина. Была бы она единственным ребёнком, её бы взяли в Бологое — Лыкошино и там бы все носились с ней. А так никто не носится.
Сердитая Маша и заснула.
Тишина окутала лагерь геологов.
Кто-то неуверенно заухал и завыл на чердаке. Потом залопотал во тьме крыльями, пытаясь навести суеверный ужас. То ли это был филин, то ли демон. То ли это было случайное привидение. Потом этот кто-то понял: здесь никакого ужаса не наведёшь, не тот случай. И этот кто-то с чердака, медленно ворча, удалился в сторону ближайшего санатория. А может быть, в сторону кладбища.
Вот пришло утро. Маша проснулась с температурой и больным горлом. В лагере царила тишина. Все геологи были «уехачи».
На стене перед Машиной постелью была прибита огромная записка, написанная второпях и, кажется, кисточкой для бритья:
«Маша, завтрак на столе, посуда под столом. Не скучай!»
Другая бы девочка сильно обиделась. Но Маша Филипенко была не из таких. Она обиделась немножко.
Маша протопила печку-буржуйку. Это было нетрудно, потому что дрова были поколоты и сложены рядом. На печке она разогрела завтрак и поставила греться ведро воды.