Они молча вошли и сели, не глядя на меня. А мне было не до критериев. Я бултыхался среди них один, как в проруби. Просто находиться в этой недружественной биомассе и то было трудно.
– По сложившемуся у нас ритуалу, – сказал Северьянцев, – перед заседанием товарищеского суда мы должны устроить предварительный разбор. Может быть, за это время Бултых понял неблаговидность своего поступка и готов принести любую компенсацию или извинения.
Все смотрят на меня. А, черт! Может, действительно извиниться?
– Ни в коем случае! Никаких извинений быть не может, – сказал Тихомиров. – Мой пост доверен мне не Бултыхом. Он доверен мне партией. И не ему давать оценку моей работе.
Он трагически помолчал и продожил:
– Может быть, я работаю плохо. Может быть, репертуар, который я засылаю на эстраду, слишком строг. Но пока никто еще ни в пошлости, ни в политических отклонениях, ни в критиканстве нас не обвинял. Так или иначе, выходку Бултыха я считаю оскорблением, дерзостным хулиганством, за которое он должен понести ответ. Мало того, наказание его должно послужить уроком другим хунвейбинам и кляузникам, возомнившим себя вершителями судеб.
Была долгая-предолгая пауза, во время которой я делал выводы.
– Что вы скажете, Бултых? – обратился ко мне Северьянцев.
– Я совершенно согласен с Афанасием Сергеевичем. Никаких извинений быть не может! Пусть все решит суд.
Заседание суда было назначено на 22-е число на три часа.