Вдруг она как даст ему подзатыльник.
— Уходи вон из школы и без родителей не приходи. Негодяй!
И получил признательный Рожин на всю катушку со всех сторон. А когда разбор шел на пионерском (может, на комсомольском, уже не помню) собрании, вдруг встал правдивый Киселев и говорит:
— Я Рожина осуждаю. Но мне только непонятна позиция учительницы. Она же ведь, Елизавета Петровна, сказала, что ему ничего не будет. Если он признается. Он и признался. А ему все есть. Может, она тоже не во всем права. Я хочу, чтоб мне ответили старшие товарищи.
Старшие товарищи сказали, что потом ему все объяснят. Отдельно. И объяснили потом.
Что учительница Елизавета Петровна как учительница и как человек может Рожина простить. И ему с этой стороны ничего не будет.
Но как педагог, как советский педагог, она не может столь вопиющее безобразие оставить без последствий.
— Понятно вам?
Непонятно почему, но Киселев все понял и сказал:
— Понятно.