А между тем мне надо было тогда знать, что делается в душе моих слушателей, я должен был бы ответить на вопрос этих душ, а не "пхать", как говорит Федя... Впрочем, припомнилось мне, ведь с часами в руках высчитано, что у этих мальчишек, будущих мужиков, решительно нет времени на разглагольствия...
Последнее соображение не убавило, однако, конфуза, который я испытывал под влиянием речей Феди. Кое-как замяв воспоминания его относительно урока, после которого он окончательно оставил школу, я поспешил спросить его:
- Куда же ты делся, когда оставил школу?..
- Мне даже удивительно это сказать теперь вам, куда я делся... Как я выучился читать, то принялся за чтение.
Отец меня, разумеется, колотил, я озлился... Дело было летом... Однажды я порешил, что больше дома жить не буду. Нельзя.., И попадись мне в это время Андрюшка-вор...
Что ж вы думаете? Сманил ведь! Мне было тринадцать лет, как я пошел с ним. Пошел я потому, что был сердит, а Андрюшк-а ежели воровал, то тоже не просто, а потому, говорит, что тоже "сердит" был. "Сегодня, говорит, вот куда пойдем - к Илюшке-кабашнику в Старые Хохлы, - я на него еще с прошлого года сердит". В ту пору мне представлялось, будто все его дела справедливы, вот я и пристал к нему и приказания его исполнял. Потому верно выходило...
Такая школа, заменившая собою ту, которую Федя только что бросил, признаюсь, нисколько не разъяснила возможности появления в нем тех идей, какие он высказывал теперь на пароходе.
- Как же потом?
- Ну, а потом очень натурально попались в краже, попали в острог.
Я не удивился этому.