— У кого язык-то наваривал? В какой кузне? — тоже кричит собеседник, остановившись в нескольких шагах.
— Тут у знакомого кузнеца наваривал… А что?
— То-то он у тебя дюже наварен, — язык-то… Много ли дал?
— За наварку-то? Я за наварку дорого дал, тысяч с полсотни ушло. Али хорошо?
— Провались ты пропадом!
— А то воротись, я бы с тобой еще потолковал… Эй! сосед!
— Мошенник! — вопиет собеседник и скрывается за угол.
— Ай не любишь? Ха-ха-ха! — издевается отец и с сияющим победою лицом зовет меня.
— Вот они, богачи-то, — посадив к себе на колени и поглаживая мою голову, говорит он. — Ванятка! чуял, что ль? Крикни ему, дураку: «эй, воротись, мол! тятенька, мол, тебя еще раз-другой хорошенько наколпачит». Крикни ему!
В отце, в его речах, в его лице столько побеждающей правды, что, глядя на него и слушая его, едва ли можно когда-нибудь получить аппетит к богатству.