— Али правды нет на свете? — гремит «коновод», вдруг взявшийся незнамо откуда. — Подымай, ребята, последними животами!.. Все одно помирать!
— Выпускай последний дух!.. Авось сыщется правда-то!..
— Бог-то на небе, чай, есть!
— Оскребай, ребята, что есть! Н-но! заодно!
Этот момент в жизни распоясовцев был полон таким удивительным самоотвержением, какое бывает только в самые решительные минуты. Выворотив все, что «оставалось», «выпустив последний дух», распродав «коровенок, овчонок», распоясовцы стали доходить до Москвы, которая казалась им выше губернского города, стали доходить в Петербург, после того как Москва «просолила дело». И когда в Петербурге тоже оказалось что-то плохо, то, воодушевившись мыслию, что Петербург сошелся не клином, стали распоясовцы достигать до сената и т. д., пока не уперлись в пересылочную тюрьму. Оставшиеся дома распоясовцы ждали результатов с непоколебимым терпением. Не было случайно проходившего или проезжавшего чрез их деревню человека, к которому они не адресовались бы с расспросами о своем деле и не совали бы ему поросенка, чтобы он сказал все, что знает. Сами они не знали ничего.
— Где у вас бумаги? — спрашивал заинтересовавшийся проезжий.
— Бумаги даны Пармену.
— А Пармен где?
— В губернии.
— А где такая-то бумага?