И провел меня в избу.
«Боже мой! Это ли тот „иностранец“, молодой, приличный, рассудительный, здоровый!» Я не верил глазам, увидав перед собой совершенного старика. В красной полосатой фуфайке, какие носят дворники, плотно обхватывавшей его стан, он походил на скелет, так был он худ; длинные худые ноги, худые руки, редкие волосы с сильною сединой и длинная, узкая, также с значительной сединой борода — все это говорило о том, что человек был сломлен и разбит, что прожитые им годы были мучительно трудны…
Тихим, ослабевшим, но таким же мягким, женским, как и в старые годы, голосом он говорил мне, как он рад меня видеть, как хорошо, что мы встретились; радость непритворная светилась в его добрых, простых глазах, слышалась в голосе.
— Где же ваши дети? — спросил я.
— А вот один из них, — указал он на парня, который отворял мне дверь.
— Это Федя, — прибавил он. — А Василий учительствует… Девочка Лиза учится в фельдшерских курсах… И потом — сюда…
— В земстве будет служить?
— Нет, просто будет сама… Нельзя брать неисполнимые обязанности только потому, что дают жалованье. Будет жить с нами и делать, что возможно…
— А средства?
— Ну, что дадут… Яйцо, курицу…