— Да что ж такое? О чем ты плачешь?..
— Глянь-ко вон на плетень-то… — промолвил он, указав на сенную дверь, и сжал запрыгавшие от волнения губы, точно старая старуха.
Глянул я в сенную дверь, вижу: плетень, половина его обвалилась; около плетня валяется полузанесенное снегом колесо; недалеко стоит бочка, за плетнем плетется какой-то старичок, должно быть больной, еле передвигая ноги по размякшему снегу и хватаясь за плетень старческой рукой. Пристально смотрел я, почти вытараща глаза, и на старичка, и на плетень, и на колесо и все-таки не понимал: о чем плачет Филипп и о чем тут возможно плакать?
— Что ж там? — проговорил я в полном недоумении.
— Да ведь родитель это твой! — с сильным порывом глубокого чувства завопил старик: — Отец ведь твой…
— Кто?
— Да во-от нищий-то этот… Вот пробирается. Господи, царица небесная…
Тут я действительно остолбенел.
— Как?.. Этот?.. Отец? — бессвязно шептал я, весь как бы скованный, как холод вдруг сковывает воду, и оцепенело глядел на нищего старика.
— Он, батюшка, он!.. — шептал Филипп.