Сообразно с такой нищетой в пище, в одежде и домишко захудалого бедняка тоже пришел в совершеннейший упадок. От сырых окон, от невысыхающих от грязи и сырости полов весь пол прогнил, весь фасад избы накренился вперед и под давлением огромной старой крыши так и пятится лбом в землю.
Поглядит Иван Николаевич на все это нищенство, но поглядит не как «благодетель» и не как человек, презирающий бедняка, а все с тою же ласковостью в глазах и в обращении, которая никогда и ни в чем его не покидает.
— А материалу никакого не будет на поправку? — спросит Иван Николаевич ласково.
— Не будет, Иван Миколаевич! Никакого материалу не будет!
— Так мы в таком случае и без материалу оборудуем, объютим!
— Яви божескую милость, Иван Миколаевич, я тебе заслужу!
— Объютим! Ничего! Вот дай мне сообразить, посчитать, я тебе тогда все помаленьку выправлю… Не тужи, все обладится по-хорошему! А деньжонок — тоже поди недохватка?
— Ничего, даже ни боже мой, нету денег! Перед истинным богом, вот нисколько нету!
— И это не препятствует! А мы и так обоюдным, тихим манером обделаем. Только вот соображусь… Все будет хорошо! Все по-хорошему обладим!
Если бы Иван Николаевич работал из-за барыша, то ему ни в каком случае не следовало бы брать на себя таких работ, как «объютить бедняка без материала и без денег», но, напротив, он именно постоянно и брал такие работы, потому что ему было весело, приятно и важно вызволить, оправить, возродить к жизни именно погибающего, несчастного, захудалого человека…