— Кстати, отдай-ко, бабушка, хозяйке деньги.
Нам только что роздали жалованье.
Старуха взяла деньги, но не ушла. Маленькая, сгорбленная, она держала бумажки в худых, трясущихся руках, пристально глядела на них и молчала.
Я уже принялся за легендарное варево и по обыкновению успел уже убедиться, что либо начальство, либо мясник, либо вор или губернатор опять удрали с провизией какую-нибудь ехидную штуку, — а старуха все стоит около меня, все смотрит молча на бумажки, и бумажки эти трясутся в ее дрожащих руках. Поглядел я на старуху и ем.
— А я, — прошептала она наконец, — не отдам!
— Чего не отдашь?
— Не отдам им денег-то!
Я молча смотрел на старуху, она молча смотрела на деньги.
— Ни боже мой, не отдам! — решительно сказала она. — А много ли тут денег-то?
— Да все, тридцать пять рублей.