С рукописью в кармане (старик охотно дал ее перечитать) поздно ночью спускался я по темной лестнице, оступаясь на круглых и узеньких ступенях и ища выхода. Шум моих шагов вероятно был услышан обитателями «центрального агентства», потому что в то время, когда я ощупывал клеенчатую дверь этого агентства, не зная куда идти, дверь эта отворилась, и передо мной предстал молодой Коробков с лампой в руках и с своей обычной, тонкой и любезной улыбкой на устах.
— Посетили старичка? — спросил он, кланяясь и освещая мне дорогу.
— Да, — сказал я, — мы побеседовали кой о чем с вашим родителем.
— Набрюзжал он вам, должно быть?
— Напротив! Я услыхал от него много любопытного… А главное — сердце-то какое славное!
— Ну, да ведь что ж теперь с сердцем-то? И без сердца трудно-с!
«Расцеловали!»
1
— Господин! — не особенно церемонно пошатывая меня, едва начинавшего засыпать, за плечо, хриплым, режущим ухо голосом произнес хозяин постоялого двора и заставил меня открыть глаза.
— Запираем-с! — прохрипел он, заслоняя своим гигантским телом свет догоравшей на столе скверного «номера» сальной свечки.