Три часа спустя, Верэ, одетая к обеду, стучалась в дверь матери; лэди Долли была уже в полном, довольно нескромном туалете, заставившем дочь покраснеть за нее, и они отправились отыскивать хозяев.
Верэ молча спускалась с широкой лестницы, освещенной золотыми канделябрами; их поддерживали черные мраморные негры.
Хозяин дома поднялся на встречу гостям, прошептав, как бы про себя: «божественно прекрасна!»- а леди Стот подумала: «что за красота!» Словом — Верэ произвела впечатление; на нее же весь этот блеск действовал мало, ей было скучно, как-то безотчетно тяжело.
В течении целого вечера — она всего более разговаривала с лордом Иура, и не обращала почти никакого внимание на хозяина дома, а между тем Зуров, никогда не питавший иных чувств, кроме отвращение ко всем незамужним женщинам, как-то невольно любовался ею.
Это был человек лет тридцати семи, высокий, но дурно сложенный, некрасивый, но безукоризненный джентльмен, когда ему угодно было себя хоть немножко взят в руки, один из богатейших людей в Европе, принадлежавший в знатной и влиятельной фамилии. Целых двадцать лет, со дня его выпуска из пажеского корпуса, и с минуты появление его в Париже, этот русский аристократ составлял цель всех стремлений. и предмет отчаяние матерей, удрученных взрослыми дщерями.
Каково же было изумление всех, собравшихся под его гостеприимной кровлей, когда он прошел мимо них, ведя под руку молоденькую дебютантку: он хотел показать ей свои оранжереи; богатая американка Фуския Лич удивленно уставила глаза, леди Долли непременно бы побледнела, если б не была так размалевана, а лэди Стот приблизила лорнет к носу, направила его на удалявшуюся пару — и улыбнулась.
IV
Образ жизни в Фелисите был приятный и разнообразный, с утра до вечера все только и помышляли что об удовольствиях. Верэ не могла с этим примириться. Господи, думалось ей, вечно смеются, и как подумаешь, над чем? а на свете столько горя, столько бедности! Все окружающее казалось ей загадкой; она вовсе и не знала, что приятельницы ее матери считая все свои обязанности по отношению в меньшей братии исполненными, если от времени до времени продавали на благотворительном базаре фарфор или цветы.
— Ты до безобразие серьёзна, Верэ, — с досадой говаривала ей мать; молодая девушка и на этот упрек отвечала молчанием. Прекрасная американка Фуския Лич пыталась с нею сблизиться, но Верэ так отнеслась к ее любезностям, что бойкая мисс, привыкшая к победам, почувствовала себя не совсем ловко. У бабушки — Верэ любила вставать в шесть часов и ложиться в десять, проводить целый день в занятиях и прогулках на открытом воздухе; здесь же день начинался в два часа пополудни и оканчивался при пении петухов. Ей тяжело было сознавать, что ее постоянно выставляют на показ. Она мало говорила, много слушала и наблюдала, и понемногу начала понимать все против чего, в неопределенных выражениях, предостерегал ее Коррез.
Она уже замечала злобу, скрывавшуюся под медовыми фразами, ненависть — под приветливой улыбкой; она невольно следила за этими маленькими заговорами, составляющими ежедневную пищу как мужчин, так и женщин, вращающихся в обществе. Легкие и тщеславные характеры уживаются в подобной атмосфере, но Верэ не была ни легкомысленной, ни тщеславной, и вся эта ложь удивляла ее.