— Музыку; греческий язык — та же музыка.
— Господи! — вздохнула лэди Долли.
— Я люблю верховую езду, охоту, — продолжала Верэ, — умею грести, управлять парусом и рулем.
— Все это, пожалуй, годится, только знаешь ли что, Верэ: я ужасно боюсь, как бы из тебя не вышла недотрога. Нынче это никому не нравятся, предупреждаю тебя.
— Не нравятся, — кому?
— Мужчинам, они таких терпеть не могут. Нынче только и нравятся, что русские да американки; в них есть что-то такое, а в тебе — ничего. Глядя на тебя, можно подумать, что ты каждую минуту изучаешь библию. Итак, душа мня, — продолжала она, — ты будешь ездить верхом, плавать; ах, да, — есть у тебя костюм для купанья?
— Как же. Желаете его видеть? я прикажу подать.
Костюм приносят, он оказывается ужасного по мнению элегантной маменьки, так как закрывает шею и рука, она показывает дочери — свой, и та, с ярким румянцем на лице, замечает, что он напоминает ей костюмы наездниц из цирка, и что она ни за что такого не наденет.
— Наденешь, что велят, — возразила мамаша, — ну, полно, поцелуй меня. Какая взрослая: посмотришь — через какой-нибудь год и замуж пора.
— О, нет! — со страхом воскликнула Верэ.