Следовательно, малейшая неосторожность заговорщиков, малейшая неудача, которая отклонит удар заговорщика от намеченной цели, – и судьба коммунизма в России померкнет, упрочится либеральное правительство, с которым будет труднее бороться, чем с самодержавием, современным «абсолютно-нелепым» и «нелепо-абсолютным» строем; огонь экономического прогресса сожжет последние остатки коммунизма в народе.
«Под его влиянием разовьется обмен, упрочится капитализм, уничтожится самый принцип общины, – словом, река времен унесет тот камень, с которого рукой подать до коммунистического неба» [П: II, 37].
Такая исключительно узкая и пессимистическая была у народовольцев философия русской истории, а
«такая узкая и безнадежная философия русской истории должна была логически вести к тому поразительному выводу, что экономическая отсталость России является надежнейшим союзником революции, а застой должен красоваться в качестве первого и единственного параграфа нашей „программы-минимум“» [П: II, 37].
Это чрезвычайно метко сказано. Вспомните вышеприведенные изречения Бакунина и Ткачева. Слушать их, так действительно получается, что каждый новый рабочий, каждая вновь открытая фабрика еще более уменьшают шансы социальной революции в России.
«Можно ли назвать революционным такой взгляд на взаимное отношение различных общественных сил в России? Мы думаем, что нет. Чтобы сделаться революционерами по существу, а не по названию, русские анархисты, народники и бланкисты должны были прежде всего революционизировать свои собственные головы , а для этого им нужно было научиться понимать ход исторического развития и стать во главе его, а не упрашивать старуху-историю потоптаться на одном месте, пока они проложат для нее новые, более прямые и торные пути» [П: II, 37 – 38].
А, ведь, революционизировать свои собственные головы – это не легкая вещь. Тяжелым грузом легло на сознание народовольцев, как и на Ткачева, экономическое учение народников. Одно учение о социалистических инстинктах русского народа чего стоит! Говорили об общине массу красивых слов,
«но ни автор „Государственности и анархии“, ни редактор „Набата“ нимало не задумывались, по-видимому, над вопросом о том, потому ли существует община, что народ наш „проникнут принципами общинного землевладения“, или потому он „проникнут“ этими „принципами“, т.е. имеет привычку к общине, что живет в условиях коллективного владения землей?» [П: II, 149]
Это – не праздный вопрос, это – тот самый главный вопрос, который и надлежало решить всякому серьезному политическому деятелю. Красивые декларации и красноречивые филиппики в защиту общины, очага подлинного социализма, не могут нисколько ослабить силу фактов, а факты такие, что
«всегда и везде, как только начиналось образование больших государств, земледельческие общины с их патриархальным бытом служили самой прочной основой деспотизма » [П: III, 21 (курсив мой. – В . В .)],