«самобытность русского общественного развития именно в том и заключается, что экономические вопросы решались и должны решаться у нас путем государственного вмешательства» [П: II, 41].
Сгладить вопиющие противоречия программы Народной Воли можно было, лишь выдумывая себе все новые и новые фикции. Что такое, как не фикция, знаменитое утверждение народовольцев о том, что в будущем Учредительном Собрании при всеобщем избирательном праве 90% депутатов будут сторонники социальной революции? Эти фикции поддерживали энергию борцов, будили критическую мысль, но разве они могли выдержать малейшее прикосновение логики? Не выдержит и другой, самый большой фантастический элемент, называемый «захватом власти временным революционным правительством», ибо, ведь, подобная постановка вопроса совершенно несомненно изолирует революционеров от общества, которых «красный призрак» пугает, но тогда
«настолько ли велики эти силы, чтобы не рискованно было отталкивать от себя такого союзника? Могут ли наши революционеры действительно захватить в свои руки власть и удержать ее хоть на короткое время, или все толки об этом представляют собой не что иное, как выкраивание шкуры зверя, не только еще не убитого, но, по обстоятельствам дела, и не подлежащего убиению? Вот вопрос, который становится в последнее время злобой дня революционной России» [П: II, 76].
Речь идет не о самом захвате власти, – принципиально против этого акта революционной партии нельзя иметь ничего, но для этого необходим целый ряд условий, которых не имеется в России 80-х годов.
«Мы должны сознаться, что отнюдь не верим в близкую возможность социалистического правительства в России» [П: II, 78],
– говоря это, Плеханов ясно указывает, до какого предела может идти сегодня реалистическая революционная политика, не зараженная фантазиями. Таким образом другой, не менее важной, фикцией является вера в единовременность политической и экономической революций, понимая под этим организацию общества на основе социалистического хозяйствования. Но
«социалистическая организация производства предполагает такой характер экономических отношений, который делал бы эту организацию логическим выводом из всего предыдущего развития страны» [П: II, 79].
Такова ли логика развития России, – отсталой, с полукрепостническими отношениями в деревне, с еще не изжитыми остатками феодальных зависимостей? Россия, промышленно абсолютно не развитая, не имеет в самой ограниченной мере тех основ, из коих вытекал бы социализм. И именно потому, что нет соответствующей посылки, революционное правительство должно было бы на старой основе строить новое социалистическое хозяйство.
«И на этой-то – узкой и шаткой – основе здание социалистической организации будет строиться руками правительства, в которое войдут: во-первых, городские рабочие, пока еще мало подготовленные к такой трудной деятельности; во-вторых, представители нашей революционной молодежи, всегда остававшейся чуждой практической жизни, и, в-третьих, „офицерство“, в экономических познаниях которого весьма позволительно усомниться. Мы не хотим делать весьма вероятного предположения относительно того, что, рядом со всеми этими элементами, во временное правительство проникнут и либералы, которые будут не сочувствовать, а мешать социально-революционной „постановке партионных задач“. Мы предлагаем читателю взвесить лишь выше перечисленные обстоятельства и затем спросить себя: много ли вероятности успеха имеет „экономический переворот“, начавшийся при этих обстоятельствах? Точно ли выгодно для дела социалистической революции существующее ныне „соотношение политических и экономических факторов на русской почве“?» [П: II, 79 – 80].
Несомненно, нет. Эта фикция есть прямой показатель и результат влияния анархических учений и идеалов, доведенных программой Исполнительного Комитета до конца, до завершения.